Переводческий междусобойчик. Переводчики с польского — о работе и вдохновении | Статья

Переводческий междусобойчик. Переводчики с польского — о работе и вдохновении

okulary-fot-henryk-przondziono-forum-0431398815-s.jpg, default, Очки. Фото: Хенрик Пшендзёно / Forum

С чего начинается карьера переводчика, почему не стоит переводить текст дословно, существуют ли непереводимые польские авторы и можно ли прожить на заработок с литературного перевода? Эти и другие вопросы мы задали литературным переводчикам с польского языка — Мадине Алексеевой, Игорю Белову, Ольге Чеховой и Полине Козеренко-Юстовой.

Начало пути

Света Гуткина: Как вы начали заниматься переводами?

Мадина Алексеева: По специальности я украинист, польский — мой второй иностранный язык. Я занималась украинскими говорами в Польше, и однажды, когда я была в Польше во время учебы в аспирантуре, мне подарили книжку Капущинского «Черное дерево». Я ее прочитала и поняла, что мечтаю ее перевести! Моя подруга ходила на переводческий семинар к Ксении Старосельской, и я тоже напросилась туда. Ксения Яковлевна уже не принимала новичков, но моя мечта была так сильна, что я решила туда прорваться всеми правдами и неправдами. Мы договорились, что я приду просто послушать. До семинара я искала, переведено ли «Черное дерево» на русский, и ничего не нашла. Я подумала: «Отлично, приду на семинар и открою “молодого неизвестного” автора!» За день до нашей встречи я узнала, что эта книга вышла в России — правда, маленьким тиражом, а Капущинский не молод и по-настоящему знаменит... Но было уже поздно… К счастью, Ксения Яковлевна разрешила мне остаться на семинаре.

Обложка антологии польской поэзии для детей, в переводе которой принимал участие Игорь Белов. Фото: промо-материалы издателя

Игорь Белов: По профессии я не переводчик и даже не филолог. Мои «университеты» — это общение с литераторами. Началось все с того, что я в 2006 году поехал в Польшу на поэтический фестиваль «Волны поэзии». Среди участников были украинские и белорусские поэты, мои ровесники. Андрей Хаданович читал свои стихи на белорусском, и я подумал, что было бы интересно их перевести. Он мне сделал подстрочники, потому что я мало что понимал. Первое стихотворение, которое я перевел, — это «Маленький нищий», содержащее отсылку к «Маленькому принцу» Сент-Экзюпери и «Принцу и нищему» Марка Твена. Потом я заинтересовался Марцином Светлицким и тогда же подался на польскую стипендию для переводчиков Gaude Polonia, соврав в анкете, что знаю польский. Польский я тогда не знал вообще, и, когда обман раскрылся, все схватились за голову — но было поздно, я уже приехал! Пришлось учить язык, и организаторы программы мне в этом очень помогли. Я их не подвел и до сих пор не бросил это дело, так и перевожу поэзию до сих пор.

Thumbnail — Полина Юстова. Фото: Анастасия Якубеня, фото из личного архива

Полина Юстова: Я тоже училась на семинаре Ксении Старосельской. Мой первый переведенный текст — это отрывок из книги «Наше не наше» Яна Юзефа Щепанского для рубрики «Писатель путешествует» в журнале «Иностранная литература». Текст был не о Польше, а о племени майя. Предложила мне его Ксения Яковлевна, это была такая проба пера. Хотя пришла я на семинар с переводами рассказов Марека Хласко, потому что тогда, на четвертом курсе, для меня современная польская литература приблизительно на нем и заканчивалась. А вот первый мой серьезный, «настоящий» перевод — это книга «Готтленд» репортера Мариуша Щигела. Мне, совсем еще «зеленой», доверили переводить этот текст, потому что я знаю чешский, а книга как раз о Чехии. Так что я сразу же окунулась не в один, а в целых два литературно-языковых омута.

Ольга Чехова: Я как-то пришла в Библиотеку иностранной литературы, а там у входа лежали всякие книги и журналы, которые раздавали за ненадобностью. Среди них был номер журнала «Literatura na świecie», и там я обнаружила эссе Ива Бонфуа «Там, где падает стрела» (примечательно, что на польском оно публиковалось в переводе Адама Водницкого), которое я сразу же начала переводить. Это занятие пришлось мне по душе. Потом я узнала, что Польский культурный центр набирает группу на переводческий семинар — на конкурс нужно было перевести десять страниц. В журнале Dialog я нашла текст под названием «Архитектура смерти» — очень сложный, но других идей у меня не было, а попасть на семинар очень хотелось. Без особой надежды я отправила этот перевод и узнала, что меня приняли. Потом оказалось, что вести семинар будет Ксения Старосельская. Я была жутко горда, что прошла конкурс! В 2006 году мы поехали на международный переводческий семинар, который проходил под Вроцлавом, и там группа из каждой страны должна была что-то о себе рассказать. И вот мы сидим на сцене, а Ксения Яковлевна нас представляет. Про меня она сказала: «Ее перевод был довольно слабенький, но текст был такой сложный, что я ее взяла за упорство». В тот момент корона сползла с моей головы…

А первый автор, которого мы переводили на семинаре, и чья книга потом была издана — это Корнель Филипович, мы работали над сборником «День накануне».

МА: Оля пришла с «Архитектурой смерти», а у меня первый опубликованный текст — перевод рассказа Славомира Схуты для сборника «Польские трупы»!

Picture display

standardowy (864px desktop)

Мадина Алексеева. Фото: Сергей Хахлев, фото из личного архива

Picture image

madina_alekseeva_jury_chochlev-s.jpg

СГ: Что бы вы посоветовали тем, кто хочет стать переводчиком? Понятно, что нужно переводить. А что еще?

МА: Российско-польский центр диалога и согласия раз в год устраивает Школу молодого переводчика, можно к ней присоединиться и пообщаться с теми, кто этим занимается.

ПЮ: Очень важно найти единомышленников, и чаще всего это можно сделать как раз на переводческих семинарах, на которых обсуждается перевод художественной литературы. Таким был и остается, уже виртуально, наш семинар «Трансатлантик», который вела Ксения Яковлевна Старосельская. Огромным плюсом таких семинаров часто становится возможность дебютировать в печати, что для начинающего переводчика бесценно.

ИБ: Если речь идет о переводе поэзии, то начинать надо с тех авторов, которые тебе поэтически близки. Обычно за переводы поэзии берутся поэты. Николай Заболоцкий говорил, что поэт может не иметь склонности к переводам, но хороший переводчик не может быть плохим поэтом.

На одной волне

СГ: А при переводе прозы важно, чтобы автор вам был духовно близок?

ОЧ: Для меня важно быть на одной волне с автором, что-то должно нас объединять.

ПЮ: Соглашусь. Например, у Марцина Вихи, две книги которого — «Как я разлюбил дизайн» и «Вещи, которые я не выбросил» — мы перевели в тандеме с Ольгой Чеховой, очень тонкое чувство иронии, и если ты не видишь ее, не считываешь между строк, то подобрать нужные слова будет сложно.

СГ: Насколько важен контакт с автором?

ОЧ: Иногда лучше, когда автор на связи и может объяснить, что имел в виду.

ПЮ: Речь идет даже не о непонимании слов, а о чисто механических вещах. Например, для «Иностранной литературы» я переводила с чешского интервью с Верой Саудковой, племянницей Кафки. Это было грандиозное событие, взбудоражившее всю Чехию — овеянная тайной родственница знаменитого писателя всю жизнь отказывалась от общения с журналистами, а тут, в возрасте девяноста лет, согласилась! Поэтому на мне лежала огромная ответственность, важно было со вниманием отнестись к каждому слову. Она в нем упомянула какого-то родственника, по-чешски это švagr, что на русский переводится и как ‘шурин’, и как ‘зять’, и как ‘деверь’. Я пыталась понять, кто же это был. Мне пришлось прочитать дневники Кафки, его биографию и какие-то исследования, нарисовать его генеалогическое древо, но я так и не смогла разгадать, кто же это такой. Контакт с «автором» решил бы этот вопрос в несколько минут!

ИБ: В моем случае контакт с автором менее важен, тем более что я в последнее время перевожу поэтов, которые уже покинули этот мир — с ними контакт только спиритический…

СГ: Вы смотрите в переводы «ваших» текстов, которые уже были раньше переведены на русский или другие языки?

ПЮ: Иногда бывает, что текст, который ты переводишь на русский, переведен на другой знакомый тебе язык — в моем случае это чешский. При переводе книг Вихи у нас с Олей возникали вопросы, и нам было интересно, как из ситуации вышли наши чешские коллеги. И в этом нет ничего зазорного. Это не про «списывание», это помогает посмотреть на какую-то сцену другими глазами, расширить (или, наоборот, сузить) палитру возможных эквивалентов.

МА: Мне тоже приходилось обращаться к переводу на другой язык — например, я сверялась с украинским изданием «Дома с витражом» Жанны Слонёвской. Это роман о Львове, и иногда я не могла понять какие-то моменты в описании города. И еще там было мое любимое слово «brama»: не всегда понятно, калитка это, подворотня, или что-то еще.

Трудности перевода

Picture display

standardowy (864px desktop)

Игорь Белов. Фото: Кшиштоф Дубель, фото из личного архива

Picture image

belov_krzysztof_dubiel.jpg

СГ: Какие еще польские слова сложнее всего перевести?

Все: Ничто не сравнится с «kilkanaście» («kilkanaście» — слово, не имеющее перевода на русский язык, означает количество от 11 до 19 — прим.ред.)!

СГ: Почему дословный перевод — это не всегда хорошо?

МА: Буквалистский перевод прозы может просто быть средненьким, а дословный перевод поэзии превращается в кошмар. Кажется, на втором курсе филфака у нас были занятия по чешской литературе, мы читали стихи в двуязычном издании, и там были строки поэта Ярослава Врхлицкого, которые переводчик перевел как: «За капелькой любви готов бежать без шапки и босой» … А в оригинале было «с непокрытой головой». Из-за этой шапки все рушится! Я потом долгое время отказывалась читать переводную поэзию.

ИБ: Многие вообще считают, что поэтический перевод невозможен. Я думаю, что это не так. Поэтический перевод не должен быть точным, он должен быть верным. Конечно, перевод поэзии — это искусство потерь. Мелодию, ритм и слог автора надо по возможности сохранить. Можно выкинуть какую-то деталь, но нельзя переводить верлибры в рифму— это жуть и кошмар.

СГ: Вы читаете русскую литературу в переводах на польский?

ПЮ: Да, и иногда простые русские слова оказываются сложными для перевода. Например, пресловутая «русская душа»! В польском в этом контексте употребляется слово «serce». На первом переводческом семинаре мы почти год бились над этой «душой», потому что переводить фразу «Душа-то у него и болела» как «bolało go serce» — некорректно, получается слишком физиологически, как будто у человека был инфаркт. А там это говорилось о директоре, который ушел на пенсию и страшно переживал, что теперь не у дел.

СГ: Были ситуации, когда вам попадались реалии, которые сложно перевести на русский?

ПЮ: Бывает, что в тексте встречаются афоризмы или цитаты, которые в Польше всем известны, а русскому читателю будут непонятны. И ты не можешь включить в перевод реалии, в которых будет слишком много «русского»: какие-то матрешки, елки-палки и так далее. Я с этим столкнулась, когда переводила пьесу Юлии Холевиньской «Инородные тела» — одна была наполовину построена на таких цитатах, и если бы я перевела все буквально, пьеса бы потеряла 99 % смысла. Там каждая сцена подытоживается выступлением хора, который декламирует частушки, прибаутки и песенки. Я пыталась находить русские аналоги, потому что это пьеса, и у зрителя в театре не будет ни времени, ни возможности искать сноску. Так что, например, колыбельную «A-a-a, koty dwa» я заменила на песенку про «серенького волчка»:

Придет серенький волчок и утащит за бочок. Будет сладко почивать и с ребеночком играть. Баю-баюшки баю, не ложися на краю. Будет сладко почивать и ребеночка пытать. Сначала поцарапает, потом в мешок сцапает. И потащит в мешке на реку, на реку, на реку.

В пьесе образ кота был инфернальным — кот должен был поймать ребенка в мешок, отнести на берег реки и расцарапать, поэтому волчок сюда подходил идеально. Хотя, конечно, всегда есть вероятность, что некий условный Читатель-с-Дергающимся-Глазом позвонит в редакцию и спросит: «О боже, как вы допустили такое, почему в оригинале кошки, а у вас — волк?!»

Picture display

standardowy (864px desktop)

Ольга Чехова. Фото: Стас Московский, фото из личного архива

Picture image

czechowa_stas_moskovski-s.jpg

Надо ли переводить «говорящие фамилии»?

МА: У нас как-то была дискуссия на эту тему на семинаре. Я хотела перевести детскую книжку под названием «Auto». Автором значился некий J. M. Brum. «Брум-брум» — это звук, который издает машина. Мы минут 40 обсуждали, нужно ли оставить Брума или стоит придумать другое имя!

ОЧ: Когда мы на семинаре переводили сборник Ежи Сосновского «Ночной маршрут», одной из участниц достался рассказ Stan Łaski (букв. — состояние милости, благодати) — так звали героя, польского эмигранта в Америке, приехавшего туда как Stanisław Łasicki и изменившего имя на американский лад. Конечно, это имя нужно было перевести — имя Стан Ласки русскоязычному читателю ничего не сказало бы, а ведь это — важная характеристика персонажа. Мы долго крутили и вертели это имя всем семинаром, и в конце концов кто-то предложил гениальное решение: Стэн Лаки, а полное имя (к вящему ужасу Читателя-с-Дергающимся-Глазом) пришлось переделать на «Станислав Лакицкий». А в книжке Лилианы Фабисинской «Амур с Волшебной улицы» была героиня — девочка по имени Кунегунда, которую все звали Kuna (в переводе — куница). Ксения Яковлевна подсказала назвать ее Белкой, а полностью — Изабеллой.

Оля и Полина, почему вы переводите в паре?

ПЮ: По-моему, это получилось случайно — мне предложили перевести книгу Вихи, но я поняла, что одна не успею. Такая стратегия работы подходит далеко не всем — некоторые не хотят «пускать» другого человека в свой текст. Думаю, у нас с Олей все получилось, потому что у нас очень похожее представление о переводе.

ОЧ: Мы делим текст, потом обмениваемся переводами, редактируем и обсуждаем, иногда приходим к какому-то третьему решению. Мне кажется, текст от этого только выигрывает, ведь, когда ты переводишь один, у тебя нет взгляда со стороны.

Как читателю понять, хороший перевод или плохой, если он не знает язык оригинала?

ПЮ: Я бы, наверное, просмотрела рецензии тех, кто читал оригинал — чтобы понять, действительно ли в «кривом» тексте есть какой-то авторский замысел. Например, для перевода Вихи мне нужно было прочитать «Эмму» в русском переводе — оказалось, что там полно повторов и калек, и это явно не был художественный замысел автора.

(Не)переводимое

Picture display

standardowy (864px desktop)

Рассказ В. Гомбровича «Банкет» в пер. Ю. Чайникова, газета «Арена», 21.08.1991, фото: Полина Юстова

Picture image

gombrowicz_tlum_jurij_czajnikow_gazeta_arena-2.jpg

СГ: Как вам кажется, есть польские непереводимые авторы?

ИБ: Отдельные образы могут быть непереводимыми, но им нужно найти замену. Как ни странно, больше всего я мучился с современными поэтами — современная польская поэзия идет в какую-то другую сторону от читателя. Половина стихов написана о том, как поэт едет на поэтический фестиваль, а вторая половина — о том, как он оттуда возвращается.

ПЮ: Возможно, есть авторы, которые сложно ложатся на «русскую почву». Например, если бы я совсем не знала Польшу, мне было бы сложно читать Гомбровича.

СГ: Есть ли авторы, за которых вы бы не взялись?

ПЮ: Одним из самых «тяжелых» для меня была работа над переводом рассказов Иды Финк. Мне она очень нравится, но переводить ее было мучением! Это не так, что ты садишься и в порыве вдохновения переводишь все за одну ночь. Это кропотливая, безумно сложная работа.

МА: Она очень странно строит фразы, тяжело поймать единый тон.

ПЮ: Ты понимаешь слова и построение фразы, садишься переводить — и на выходе у тебя получается гугл-транслейт.

ИБ: А я бы не взялся, наверное, за Норвида. Не потому, что он непонятный, как принято считать, а потому что переводить его — это как камни возить.

СГ: На чьи переводы с польского стоит обратить внимание?

ИБ: Ежи Пильха стоит читать в переводах Ксении Старосельской, Шчепана Твардоха — в переводах Сергея Морейно. Стихи и поэзию — в переводах Анастасии Векшиной и Льва Оборина. В Издательстве Ивана Лимбаха выйдет антология современной польской поэзии. У Левы там есть замечательные переводческие находки. Например, словосочетание «papież poezji» — ну вот как это перевести? «Папа поэзии» — как-то странно, «папа римский поэзии» — громоздко. Оборин перевел: «папа рифмский»!

ПЮ: Гомбровича надо читать в переводах Юрия Чайникова.

МА: А Ольгу Токарчук — в переводе Ирины Адельгейм и Ольги Катречко.

ПЮ: Милош — это Никита Кузнецов и Сергей Морейно.

ОЧ: Бруно Шульц — Асар Эппель, а Ханна Кралль — Ксения Старосельская и Ирина Адельгейм.

СГ: Много ли польской литературы сейчас переводится на русский?

ПЮ: Больше всего переводят детскую литературу, потому что эти книги необыкновенно сильные, а польская иллюстрация и вовсе достигла невиданных высот. Была большая волна литературного репортажа, но русский читатель не очень понимает, что это за жанр. Пожалуй, повезло только Витольду Шабловскому, чья книга «Убийца из города абрикосов» в переводе Мадины вышла в издательстве Corpus.

ИБ: Я, кажется, понимаю, почему у нас не любят репортаж. Россия — страна слов и выдумок, сказок, иногда очень страшных. В России не принято верить литературе факта и вообще фактам, потому что они часто подаются в искаженном виде.

«С утра не пью»!

Picture display

standardowy (864px desktop)

Книга Юстины Беднарек «Пять ловких куниц», перевод на русский Ольги Чеховой, издательство «Белая ворона». Фото: рекламные материалы издательства

Picture image

kunitsy_belaya_vorona.jpg

СГ: Расскажите о своих переводческих ляпах.

МА: Я вообще боюсь открывать свои переводы, которые уже вышли. Мой главный кошмар — я по ошибке отправляю черновой вариант, а его публикуют. Что касается замечаний, то меня недавно упрекнули в том, что имя возлюбленной турецкого поэта Назыма Хикмета я перевела как Гала: ее звали Галина, но по-польски — Gala. Мне сказали, что надо было оставить Галю, а то получается какая-то Гала Дали.

ОЧ: Один из моих любимых персонажей — это Килевидная Закомара. Я как-то переводила главы тома из серии «Великие династии мира», посвященного Рюриковичам. Там был раздел об архитектуре. По-польски эта закомара называлась łuk siodłowy, но я совершенно не поняла, о чем идет речь, начала копаться в справочниках и словарях и докопалась до… «ослиного хребта». Редакторы в ужасе спросили, что это такое. Они стали расспрашивать архитекторов и тоже полезли в справочники. В конце концов выяснилось, что «ослиный хребет» — это на самом деле «килевидная закомара». В итоге на «закомаре» и решили остановиться. Ослиный хребет, к сожалению, остался только в воспоминаниях…

ИБ: Я как-то перевел «walka podjazdowa» («партизанская война») как «драка в подъезде». А «targi książki w Lipsku» — как «книжная ярмарка в Липске», а не «в Лейпциге».

ПЮ: Мне однажды попадался какой-то перевод, где название главы «Od jutra nie piję» («Завтра бросаю пить» — прим.ред.) перевели как «С утра не пью».

СГ: Вопрос от наших читателей: можно ли прожить на заработок литературного перевода?

МА: Это как в советском анекдоте про армянское радио. Армянское радио спрашивают: «Может ли семья прожить на одну зарплату?» Радио отвечает: «Да, если члены этой семьи будут жить по очереди». С зарплатой переводчика примерно так же.

СГ: Над чем вы работаете сейчас?

МА: Я впервые в жизни буду переводить детектив — роман Якуба Шамалека «Cokolwiek wybierzesz» для издательства Corpus.

ОЧ: Я заканчиваю перевод книжки для подростков Дороты Сувальской «Tabletki na dorosłość» для издательства «Белая ворона» — она, скорее всего, выйдет в этом году.

ПЮ: Я собираюсь переводить отрывки из книги Малгожаты Реймер «Błoto słodsze niż miód. Głosy komunistycznej Albanii» для проекта Rozstaje.

ИБ: А я отдыхаю от переводов. Пишу статьи и стихи.

Ольга Чехова — переводчик, редактор. Среди переводов — рассказы Корнеля Филиповича, Тадеуша Ружевича, Юзефа Хэна, Ольги Токарчук, Иды Финк, пьесы Магды Фертач, детские книги «Амур с Волшебной улицы» Лилианы Фабисинской, «Мировые мишки» Аньелы Холевинской-Школик, «Пять ловких куниц» Юстины Беднарек.

Мадина Алексеева – переводчик, филолог. В ее переводе вышли книги Витольда Шабловского «Убийца из города абрикосов» и «Танцующие медведи», роман Жанны Слонёвской «Дом с витражом», книга Ирены Грудзинской-Гросс «Милош и Бродский: магнитное поле», рассказы и эссе Иды Финк, Войцеха Кучока, Славомира Схуты, Тадеуша Любельского, Януша Вишневского и др.

Полина Козеренко-Юстова — выпускница польского отделения кафедры славянской филологии МГУ им. Ломоносова. Переводчик, редактор, автор текстов о польском языке и культуре. В ее переводе вышли такие произведения, как «Готтленд» Мариуша Щигела, «Инородные тела» Юлии Холевиньской, «Как я разлюбил дизайн» и «Вещи, которые я не выбросил» Марцина Вихи. Переводы фрагментов прозы и эссе печатались в журналах «Иностранная литература», «Вестник Европы», «Русская литература».

Игорь Белов — поэт, переводчик, автор текстов о польской литературе. Его переводы из польской поэзии и прозы публиковались в журналах «Иностранная литература», «Арион», «Воздух», «Вестник Европы», «Интерпоэзия», «Новая Польша» и др. Перевел книгу польского поэта Мартина Светлицкого «100 стихотворений о водке и сигаретах», а также антологию польской поэзии для детей «Бесконечная дорога».

Язык Russian