Милош против Пастернака. История первого польского перевода «Доктора Живаго»
«Это бомба, а не книга», — написал Ежи Гедройц, прочитав рукопись знаменитого романа Бориса Пастернака «Доктор Живаго». Публикация первого польского перевода романа в издательстве «Instytut Literacki» в 1959 году оказалась сенсацией и стала крупнейшим издательским успехом Гедройца. О том, как появилась идея выпустить роман Пастернака на польском языке, какие трудности пришлось преодолеть Гедройцу и его коллегам, кому доверили перевод романа и почему Чеслав Милош отказался переводить стихи доктора Живаго, рассказывает Игорь Белов.
Picture display
standardowy (864px desktop)
Борис Пастернак, 1930, фото: Fine Art Images / Getty Images
Picture image
boris-pasternak-1930-photo-fine-art-images-gettyimages-533525859-s.jpg
«Я роман Пастернака не читал, но осуждаю!», — эта абсурдная фраза повторялась на передовицах советских газет, в радиоэфире и на всевозможных собраниях писательских и трудовых коллективов осенью 1958 года, после того, как публикация романа Бориса Пастернака «Доктор Живаго» на итальянском языке в издательстве Джанджакомо Фельтринелли в Милане принесла его автору Нобелевскую премию по литературе. На родине писателя началась беспрецедентная истерическая травля: Пастернака исключили отовсюду, откуда только можно, облили грязью, обвинили в предательстве и заставили отказаться от премии.
Ежи Гедройц в саду дома на авеню Корнель, 1950-е годы, фото: Хенрик Гедройц / из собраний Литературного института
Но было уже поздно — великий роман, сделавший имя Пастернака известным всему миру, начал жить своей жизнью. Выдающийся польский публицист, диссидент, создатель и редактор парижской «Культуры» Ежи Гедройц приглядывался к роману «Доктор Живаго» еще до скандала, вызванного Нобелевской премией. О романе он услышал осенью 1957 года от своего соратника по «Культуре», писателя Густава Герлинга-Грудзинского, жившего тогда в Италии. Вскоре Гедройцу привезли из Польши машинописную копию оригинальной версии романа — в ПНР она попала после Всемирного фестиваля молодежи и студентов, проходившего летом 1957 года. Гедройц прочитал роман и был впечатлен. «Я хочу издать на польском “Доктора Живаго” Бориса Пастернака, который только что вышел в Италии и обещает стать мировым бестселлером, — писал Гедройц в январе 1958 года писателю и эссеисту Анджею Бобковскому. — Это бомба, а не книга. Хотелось бы мне, чтобы в нашей стране был такой же великий и одновременно смелый писатель».
Обложка первого номера журнала «Культура»
Гедройц не был новичком в издательском деле: с 1947 года основанное им издательство «Instytut Literacki» («Литературный институт»), находившееся в Мезон-Лаффите под Парижем, издавало знаменитый журнал польской эмиграции «Культура», а в январе 1953 года публикацией романа Витольда Гомбровича «Транс-Атлантик» открылась серия «Библиотека “Культуры”». Вскоре в этой серии вышла книга Чеслава Милоша «Порабощенный разум», еще пару лет спустя — сборник рассказов Марека Хласко. Но нужен был бестселлер, настоящий хит, и таким хитом обещал стать пастернаковский «Живаго». Присуждение Пастернаку Нобелевской премии убедило Гедройца в том, что чутье его не подвело, а разразившийся вокруг романа шквал эмоций парадоксальным образом развязал редактору руки: он больше не опасался, что издатели в социалистической Польше опередят его, ибо после столь нервной реакции Кремля об издании романа в странах «народной демократии» можно было забыть. Попытки издать роман в ПНР действительно предпринимались: в начале 1958 года издательство «Państwowy Instytut Wydawniczy» («Государственный издательский институт») заключило договор на перевод «Доктора Живаго» с Северином Поллаком, переводчиком поэзии Пастернака, однако после истории с Нобелевкой поспешило этот договор расторгнуть. Других польских конкурентов на горизонте не вырисовывалось — ходили, правда, слухи, что романом заинтересовалась польская редакция радио «Свободная Европа»... Но прежде всего предстояло решить вопрос с авторскими правами. И Гедройц взялся за дело.
Picture display
standardowy (864px desktop)
Джанджакомо Фельтринелли, 1968, Берлин, фото: Uwe Reuter / Getty Images
Picture image
giangiacomo_feltrinelli-berlin-1968-fot-uwe-reuter-gettyimages-537124879-s.jpg
О правах на роман предстояло договариваться с итальянским издателем Пастернака Джанджакомо Фельтринелли — одним из самых богатых людей в Италии и при этом убежденным коммунистом. Фельтринелли тоже пострадал из-за «Доктора Живаго» — после скандала вокруг книги его исключили из итальянской коммунистической партии. Впрочем, от своих левых взглядов Фельтринелли не отрекся: продолжал финансировать «мировую революцию», подружился с Фиделем Кастро и Хо Ши Мином, безуспешно пытался спасти Че Гевару от гибели в Боливии, создал в Италии леворадикальную организацию «Группа партизанского действия» и в 1972 году погиб при взрыве электростанции в Сеграте — по официальной версии, подорвавшись на собственной взрывчатке, хотя многие считают, что Фельтринелли убили итальянские спецслужбы. Так что Гедройцу, чья «Культура» была, по сути, орудием борьбы с польским коммунистическим режимом, приходилось проявлять особую осторожность и деликатность, ведя переговоры с таким человеком, как Фельтринелли.
Picture display
standardowy (864px desktop)
Ежи Гедройц и Густав Херлинг-Грудзинский в зимнем саду дома «Культуры», 1987 год, фото: Богдан Пачовский / из собраний Литературного института
Picture image
Jerzy Giedroyc i Gustaw Herling-Grudziński w ogrodzie zimowym domu "Kultury", 1987., fot. Bohdan Paczowski / ze zbiorów Instytutu Literackiego
К «битве за права» на «Доктора Живаго» Гедройц подключил Густава Герлинга-Грудзинского, проинструктировав его: «...важно (...) заплатить за права как можно меньше, (...) так как я еще не знаю, откуда и как добуду деньги на издание». Убедившись, что по телефону вопрос не решить, Герлинг-Грудзинский поехал в Рим лично. И только после многочасовых разговоров (от которых, как он впоследствии признавался, у него еще три дня болела голова) с Серджио Д’Анджело, директором римского представительства Фельтринелли, Герлингу-Грудзинскому удалось склонить итальянцев на свою сторону. Главная трудность, как и ожидалось, была не финансового, а политического характера: польскому писателю пришлось доказывать, что «Культура» — журнал левой направленности (отчасти так оно и было) и не поддерживает «холодную войну» между СССР и США (тут Грудзинскому пришлось немного слукавить). Серджио Д’Анджело обещал переговорить с Фельтринелли, который тогда находился в Лондоне, и представить ситуацию в самом выгодном свете.
19 ноября 1958 года Герлинг-Грудзинский пишет Гедройцу: «Наконец-то победа! Вчера поздно вечером получил телеграмму. “Согласие на перевод дано. Фельтринелли хочет с Вами поговорить, утром Вы застанете его в римской редакции”». Права на «Доктора Живаго» Фельтринелли предоставил Гедройцу совершенно бесплатно, перед этим отказав радио «Свободная Европа», которое предлагало за права на роман большие деньги.
Picture display
standardowy (864px desktop)
Борис Пастернак с женой, фото: Jerry Cooke / Getty Images
Picture image
boris-pasternak-z-zona-fot-jerry-cooke-gettyimages-534998616-s.jpg
Великая книга заслуживает переводчика, равновеликого по таланту ее автору — по крайней мере, как писал Владимир Набоков, «таланты их должны быть одной природы». Гедройцу был нужен не просто хороший, а конгениальный перевод «Доктора Живаго». Поэтому Гедройц обращался к лучшим из известных ему переводчиков-литераторов.
Сначала выбор пал на Юзефа Мацкевича, прозаика, публициста, сотрудника русской и польской эмигрантской прессы. Его Гедройцу порекомендовал Герлинг-Грудзинский, подчеркнув: «Перевести этот роман с русского оригинала мог бы только Мацкевич». Однако тот, сославшись на занятость, с сожалением отказался, предложив вместо себя писателя Михала Криспина Павликовского. Павликовский поначалу согласился, однако взвесив все «за» и «против», позже ответил отказом — работа была слишком серьезной и сложной, а сроки, установленные Гедройцем, чересчур жесткие. И тогда Гедройц написал в Берн Ежи Стемповскому.
Ежи Стемповский, фото: Стефан Владислав Козловский
Ежи Стемповский, выдающийся польский эссеист и мыслитель, автор великолепных «Эссе для Кассандры» («Eseje dla Kassandry», 1961), человек широчайшего кругозора и огромной эрудиции, сотрудничал с «Культурой» с момента ее основания — вел в журнале постоянную рубрику «Записки неспешного прохожего», где под псевдонимом Павел Хостовец публиковал свои колонки, фельетоны и эссе. Русским литературным языком он владел не хуже, чем польским, был великолепным стилистом, работал очень обстоятельно и скрупулезно — лучшего переводчика для «Доктора Живаго» было не найти. В январе 1959 года Гедройц пишет Стемповскому: «У меня к Вам серьезное предложение. Не хотите ли взяться за перевод “Доктора Живаго” Пастернака? Рукопись, точнее, машинописная копия, содержит 750 страниц. (...) Предлагаю 500 франков (либо 1 доллар) за страницу рукописи».
Стемповский немедленно ответил согласием, необычайно порадовав Гедройца. «У меня просто камень с души упал», — с облегчением признался редактор «Культуры» Герлингу-Грудзинскому. Правда, будущий переводчик сразу предупредил, что не возьмется за поэтическую часть романа — «стихи Юрия Живаго». «Я никогда не писал стихов и поэтому не могу взяться за перевод стихов Пастернака, особенно в такие сжатые сроки, — написал Стемповский Гедройцу. —Чтобы перевод с моим участием состоялся, Вам необходимо мобилизовать “наездников Пегаса”».
Однако Гедройц и не думал взваливать на Стемповского перевод стихов. И он, и Герлинг-Грудзинский были уверены, что за перевод «стихов Юрия Живаго» возьмется Чеслав Милош. «Разумеется, стихи доктора Живаго должен был бы перевести Милош», «Милош и только Милош», — такие фразы мелькают в их переписке постоянно. Каковы же были удивление и досада Гедройца, когда Милош, подумав, переводить стихи Пастернака наотрез отказался.
Picture display
standardowy (864px desktop)
Чеслав Милош, фото: SIPA / East News
Picture image
czeslaw_milosz_east_news.jpg
Поверить в это, если честно, до сих пор трудно. Стихи из романа «Доктор Живаго», «Зимняя ночь», «Разлука», «Август», «Свидание», «Рождественская звезда» — вершины русской и мировой поэзии XX века, спорить с этим может лишь человек, начисто лишенный поэтического вкуса. И тем не менее Милош — разумеется, не публично, а в переписке — обрушился на стихи Пастернака с резкой критикой. Почему?
Начнем с того, что Милош вообще не жаловал русскую поэзию — и никогда, за редким исключением, ее не переводил. Напевность и гипнотический ритм русской поэтической речи он считал опасными и вредными для польских поэтов. Русская просодия представлялась ему чем-то вроде дудочки крысолова, способной одурманить, сбить с толку, очаровать и ввести в заблуждение. Любой, кто читал Милоша, обратит внимание, что его стихи очень бедны в ритмическом отношении, хотя выигрывают в интеллектуальном плане. Стихи Пастернака Милош назвал «принципиально анти-интеллектуальной поэзией», будучи уверенным, что если убрать из них рифмы и ритм, «останется посредственная проза». В ответ на предложение перевести «стихи Юрия Живаго» Милош написал Гедройцу:
Text
Прочитал стихи Пастернака. (...) Пастернак — это своего рода аналог наших Тувима и Ивашкевича, его следовало бы поместить как раз посредине. Техника его соответствует приемам Скамандра (...) Со времен Скамандра польская поэзия совершила огромный шаг вперед, опередив русскую поэзию на целых сто лет. В то время как религиозные стихи Пастернака возникли под влиянием Евангелия, совершенно в России (...) забытого. Отсюда двойственный характер: с одной стороны, (...) стихи личного характера, слабые, ничуть не лучше послевоенного поэтического творчества Ивашкевича. С другой — религиозные стихи, представляющие из себя не что иное, как пересказ некоторых страниц Евангелия — явление, вполне объяснимое в стране, где Евангелие не принадлежит к числу распространенной литературы, но совершенно непонятное в странах, где то же самое Евангелие известно гораздо лучше.
И добавил совсем уж несправедливое:
Text
Это поэзия человека, связанного не столько цензурой, сколько самой словесностью, топчущейся на одном месте. Если прозаик может многое почерпнуть для себя в русском XIX веке, то поэт — отнюдь.
Милош даже попытался убедить Гедройца вообще не издавать «Доктора Живаго», однако тот, к счастью, советам будущего польского нобелиата не внял. По рекомендации Стемповского перевод поэтической части романа был доверен Юзефу Лободовскому — замечательному поэту и переводчику русской, украинской и испанской поэзии. У того уже был опыт перевода стихов Пастернака, и предубеждений, свойственных Милошу, не было.
Picture display
standardowy (864px desktop)
Ежи Гедройц в своем кабинете, Мезон-Лаффит, 1987, фотография из архива «Литературного института». Фото: Богдан Пачовский
Picture image
Ежи Гедройц в своем кабинете, Мезон-Лаффит, 1987 год, фото: Богдан Пачовский / из собраний Литературного института
Сроки, которые Гедройц установил для переводчика «Доктора Живаго», были крайне сжатыми — Стемповский должен был перевести семисотстраничный роман за три с половиной месяца, к маю 1959 года. Такая спешка объяснялась тем, что в июле того же года в Вене должен был пройти Всемирный фестиваль молодежи и студентов, на котором Гедройц планировал распространить часть тиража. Поначалу Стемповский придерживался жесткого графика, однако вскоре стал «буксовать».
В редакции «Культуры» темп работы Стемповского уже давно называли «черепашьим», а регулярный срыв всех возможных сроков сдачи текстов превратился в легенду. Но Гедройц закрывал на это глаза — настолько хороши были статьи и эссе Стемповского. Вот как описывает отношения редактора и строптивого автора польский литературовед Магдалена Хабера:
Text
Гедройц не раз демонстрировал поистине отцовское терпение по отношению к медлительности Хостовца, особенно если речь шла о порученных ему писательских, а не только переводческих проектах. Для Гедройца, редактора, не терпящего проволочек, талант Стемповского был важнее горящих сроков. Он шел на компромисс, соглашаясь на условия Стемповского, который почти никогда не успевал сделать работу вовремя. Однако Гедройц знал, что никто из пишущих для «Культуры» не может соперничать с великолепным стилем автора «Эссе для Кассандры».
Но даже железные нервы Гедройца в какой-то момент начали сдавать. Тридцатого апреля 1959 года он пишет Стемповскому: «Мне кажется, Вы решили свести меня с ума. Мне уже по ночам снятся кошмары, связанные с “Живаго”». (...) до срока сдачи перевода, который мы с Вами в последний раз установили по телефону, осталось всего пятнадцать дней. Умоляю, не лишайте меня надежды».
Обложка польского перевода романа Б. Пастернака «Доктор Живаго», вышедшего в издательстве «Литературный институт», 1959
И все-таки Стемповский не подвел Гедройца — с крайне трудной и объемной задачей он справился, пусть не к маю, а к концу июня. Перевод у него получился блестящий. «Если бы существовала премия для переводчиков, — написал обрадованный Гедройц Герлингу-Грудзинскому, — без всякого сомнения ее следовало бы присудить ему. Переводы Лободовского (...) также очень хороши».
«Доктор Живаго» на польском языке, выпущенный в серии «Библиотека “Культуры”» стал настоящим издательским хитом и за пятнадцать лет выдержал пять изданий. Экземпляр книги был отправлен в Москву автору, и люди, знавшие Пастернака, вспоминали, что польским переводом он был очень доволен. А самих переводчиков — Стемповского и Лободовского — эта книга еще долго не отпускала. Юзеф Лободовский написал о своей работе над переводом «Стихов Юрия Живаго» интереснейшую статью «Горести переводчика», где рассказал о проблемах перевода поэзии с близкородственных языков (а проблем немало — это и «ложные друзья переводчика», и фиксированное ударение в польском языке, которое мешает переводить русские стихи, где ударение, напротив, свободное, и отсутствие в польской поэзии мужских рифм). А в 1960 году Лободовский опубликовал на страницах «Культуры» поэму «Письмо Борису Пастернаку».
Юзеф Лободовский, 1938, фото: NAC
Ежи Стемповский с легкостью отразил атаки некоторых критиков, которые обвинили его в чрезмерном увлечении русизмами и архаической лексикой. А Гедройцу он признавался в одном из писем: «Перевод “Доктора Живаго” не вскружил мне голову, но помог узнать границы своих возможностей. Переводить “Живаго” было сложно, но эта книга — мой современник. Я понимаю смысл и язык моего времени».
Оглядываясь на эту историю из нашего времени, можно с уверенностью сказать, что Борису Пастернаку очень повезло как с польским переводчиком, так и с польским издателем. К примеру, первые английский и французский переводы «Доктора Живаго» делались в спешке, немного «спустя рукава», и потому сегодня не выдерживают критики. Польский перевод великого русского романа сделали люди парижской «Культуры» — а это верный залог не только качества, но и бессмертия.
