Анджей Вайда, как никто другой, умел наделить кинореквизит символическим значением. По образованию художник, он понимал силу детали и знал, как ее использовать.
В «Пепле и алмазе» Вайда показал мир отвергнутых ценностей, сняв разрушенную церковь с висящей вниз головой статуей Христа. С помощью одного единственного образа он передал суть послевоенной реальности. Именно Вайда превратил белую лошадь в неоднозначную аллегорию свободы и смерти, а апельсин в «Березняке» — в символ жизненной энергии, врывающейся в омертвевший мир из рассказа Ивашкевича. В прощальных «Послеобразах», желая показать героя, раздавленного коммунистической идеологией, он снял солдат, затягивающих окна красной тканью с изображением Сталина. Реквизит становился символом и способом передать состояние героя.
Но самые мощные кинематографические символы Вайда создал в своих ранних картинах. Невозможно представить себе историю польского кино без сцены в баре из фильма «Пепел и алмаз», в которой рюмки со спиртом превращались в поминальные свечи в память о тех, кто погиб в годы войны. «Ханечка, Вильга, Кособудзкий, Рыжий, Кайтек», — звучали имена умерших друзей, а рюмки-свечи становились символом памяти и знаком смерти. Примечательно, что, когда в 1992 году в «Перстеньке с орлом в короне» Вайда решил вернуться к этой метафоре, процитировав сцену с горящими стопками, в ней не было даже доли той экранной силы, которую излучала сцена из «Пепла и алмаза».
Слишком яркий блеск