ДВ: Насколько я знаю, в начале научной карьеры Вам помогал знаменитый, в том числе у нас, историк кино Ежи Теплиц.
ИР: Он, как директор Института искусствознания Польской академии наук, пригласил меня на целый месяц – это была моя первая научная поездка в Польшу. Меня вызвали в Международный отдел Госкино, где тогда работал очень приятный человек Юрий Тигранович Ходжаев, с которым я потом подружилась, и допытывались: почему это меня приглашают, да еще на целый месяц? «Мы знаем, что вы занимаетесь польским кино, но в нашей практике не случалось, чтобы приглашали так надолго». Я сама не знала, что отвечать. Я действительно до этого была знакома с Теплицем, но едва-едва. Правда, у нас было много общих знакомых, потому что когда я впервые поехала на фестиваль в Кракове, познакомилась с Александром Яцкевичем, Болеславом Михалеком – королями польской кинокритики. Институт составил план моей поездки: в основном, я сидела в «Фильме Польском» и смотрела, съездила в Краков – там играли «Свадьбу» Выспяньского в постановке Анджея Вайды, а вообще встреч было не так уж много, в основном с критиками. Яцкевич был обаятельным бонвиваном, развлекал меня, с Михалеком мы очень подружились и дружили до самой его кончины. Теплиц говорил: «Зови меня Тущ». Это было его домашнее имя, и так его называли друзья.
ДВ: Расскажите про Ваши книги о польских кинематографистах.
ИР: Я писала о многих, например, очерк о Збигневе Цыбульском для сборника «Актеры зарубежного кино». Кристина Гарбень, с которой мы ездили в Ленинград, преподнесла Цыбульскому эту книгу, а он то ли совсем не знал русского языка, то ли очень слабо, она ему пересказала, и он прислал небольшое письмо, которое я сохранила. В нем он благодарил меня и писал: «Если вы не понимаете, что мы для того и работаем, чтобы нас услышали и поняли, то я вам это говорю и трижды об этом напоминаю».
Кадр из фильма Пепел и алмаз «Анджея Вайды», 1958 г. На фото: Збигнев Цыбульский, фото Studio Filmowe Kadr/Filmoteka Narodowa/www.fototeka.fn.org.pl
ДВ: У Вас есть несколько книг, которые по разным причинам не удалось опубликовать, и одна из них была именно о Цыбульском.
ИР: Я работала над ней очень увлеченно, и мне, конечно, надо было с ним встретиться. Мне говорили: он тебе много не скажет, он такой эксцентричный, очень стеснительный… В общем, так и оказалось. Вайда говорил: Цыбульского интересует все, что вокруг. Однажды Вайда разыграл передо мной пантомиму: вот, назначаешь Збышеку встречу в ресторане, садишься напротив, обращаешься к нему, а он все время вертится и смотрит – кто пришел, что там происходит? Любознательность, любопытство Цыбульского не знали предела. Он, как губка, вбирал все впечатления. А что касается саморефлексии, может, она и была, но он хранил ее при себе. Так меня готовили к встрече.
Кристина Гарбень была хорошо знакома с Цыбульским и пригласила его и меня к себе. Он пришел раньше. Это был 1965 или даже 1966 год, он уже был немного грузноватый. Вместе с книжкой я готовила большую телепередачу о нем, он был горд и счастлив, и сказал, что обязательно приедет в Москву. Передачу поставили на начало 1967 года, то есть буквально на те дни, когда он погиб, и все же она вышла с участием Вайды. Но там, у Кристины, никакого разговора не получилось. Цыбульский только улыбался, говорил, что расположен к России, но так мало о ней знает, его удивляло, что все, кто приезжает из России, симпатичные. А когда я напомнила про Московский фестиваль молодежи и студентов, он сказал, что там было замечательно, они чувствовали себя великолепно и еще долго вспоминали с Бобеком (Кобелей) дни, проведенные в Москве. У меня был целый список вопросов, Цыбульский искоса взглянул на него и сказал: «А давайте разговаривать!». Улыбался своей белозубой улыбкой.
А вообще, сколько книг о нем издано, но ни одного интервью я не знаю. Когда я позже рассказывала об этом Вайде, он ответил: «Да, он был такой… Вот сыграли мы спектакль “Двое на качелях”, и я говорю: “Збышек, давай поговорим”. – “Давай, а что было не так?” – “Ничего особенного. Просто попробуем другую ситуацию, немножко все повернем”. – “Хорошо, сейчас мы пойдем с тобой в один дом, там хозяйка такая красотка и такая веселая, ну просто Мэрилин Монро…” – “Збышек, какая Мэрилин Монро? Я хочу поговорить!” – “Там и поговорим!”. Ну, ты представляешь, какой там был разговор». И я очень жалею, что мне не удалось пообщаться с Цыбульским – даже не в журналистском, не в научном смысле. Я не узнала его как человека, я видела какую-то маску, персонажа.
ДВ: И книгу о Цыбульском Вы так и не закончили?
ИР: Выход книги планировался в издательстве «Искусство», в серии «Мастера зарубежного киноискусства» (в 1973 году в ней вышел мой «Конрад Вольф»). У меня были с редакторами очень хорошие отношения, там работали Виктор Дёмин, Валерий Фомин, известные критики, великолепные редакторы. Но наступили 1970-е годы, в Польше начались волнения, в ЦК партии составили проскрипционные списки, даже из готовившегося в издательстве «Советская энциклопедия» Кинословаря вылетали один за другим польские имена. Мне пришло полуофициальное письмо, что издать книгу о Цыбульском они не смогут.
ДВ: Насколько Вы ощущали, занимаясь Польшей, давление, дискомфорт от понимания того, что не все, что Вы захотите написать, может быть опубликовано? Ведь расхождения с официальным взглядом на польское кино у Вас начались уже в диссертации, которая стала и Вашей первой книгой «Польское кино. Фильмы о войне и оккупации».
ИР: Там дело было не в Польше, а в моем научном руководителе, профессоре Юреневе. В диссертации принято давать обзор литературы. В ту пору о польском кино по-русски в серьезных изданиях не было напечатано почти ничего, кроме резкой статьи Юренева о ревизионизме в польском кино, которая фактически была самым крупным текстом по теме. Я никак не дискутировала с ней, а просто написала – мне казалось, я так изысканно выразилась, – что взгляд на польское кино в этой работе соответствовал общему уровню понимания предмета… (смех) Я даже не написала – «отношения»! Мол, не знают, поэтому не принимают. Юренев просто взъярился, стукнул кулаком по странице с этой сакраментальной фразой и заявил, что отказывается быть научным руководителем диссертации. Встал и очень театрально ушел. А бедный Болеслав Иосифович Ростоцкий, в ту пору сменивший Игоря Бэлзу на посту заведующего сектором, позвонил мне вечером и спросил, не буду ли я возражать, чтобы он был редактором книги, которая планировалась в издательстве «Наука». Я ответила: «Я вам в ноги поклонюсь, вы меня выручите». На защите, да и во время подготовки к ней было не менее напряженно, многие отказывались оппонировать: «Я слышал, у вас там конфликт с Юреневым? Вы же понимаете, мы коллеги, работаем во ВГИКе…» Не отказался Георгий Александрович Капралов, что было чудом, и тот же Игорь Федорович Бэлза.
