Любопытно, что такой вариант начала не сразу пришел писателю в голову. В рукописи роман начинался словами «Наперекор строгим охотничьим правилам Рафал покинул отведенное ему место и, крадучись, добрался до вершины горы», а пресловутые гончие появлялись только на второй странице после слов «Охотник напряг слух». До этого же шло подробное — и мастерское! — описание весенней природы, но Жеромский пожертвовал им, решительно перечеркнув всю страницу. Ради чего? Ради цельности впечатления от всей главы, а самое главное, ради того, чтобы читатель, лишь прислушавшись к лаю гончих, смог не только сам представить этот лес, но и силой воображения оказаться в нем, ориентируясь лишь по затихающему эху собачьего лая. Так Бабель в «Конармии» описывал бой красной кавалерии с поляками — рассказчик находится за лесополосой, и не только не видит столкновения, но даже не слышит сабельного звона, догадываясь, однако, о происходящем: «И мы услышали великое безмолвие рубки». И Жеромский пишет энергичную фразу «Гончие ушли в лес», затем как бы берет паузу и начинает следующий абзац, оставляя читателя один на один со звуками охоты:
Отголосок их лая замирал постепенно вдали, пока не растаял, наконец, в безмолвии леса. Порою казалось, что далекое эхо все еще отдается где-то в бору, то как будто в стороне Самсоновских лесов, на Кленовой, Буковой, Стравчаной, а то вдруг вовсе на Еленевской горе… Когда умолкал порыв ветра, тишина, словно лазурь из-за облаков, выплывала, глубокая, беспредельная, и тогда ничего уже не было слышно.
