Станислав Гжесюк — признанный мастер пера, который вырос в буквальном смысле слова на варшавской улице. Эта улица называлась Татшаньска. Несмотря на близость к парку Королевские Лазенки, это был другой, диаметрально противоположный мир низеньких хибар и обшарпанных доходных домов.
Люди ютились здесь в тесных клетушках без канализации и электричества. Поэтому значительная часть их жизни проходила на улице. Дружеские связи между здешними квартирантами устанавливались, например, в очереди в уборную.
Такие условия существования крепко сплотили местных жителей, поэтому в общении с полицией здесь царил заговор молчания. Визиты сотрудников в погонах и тайных агентов в особенности участились в период мирового экономического кризиса, который, естественно, не миновал и Польшу. Тогда под увольнение попали целые армии рабочих, которые один за другим оставались без средств к существованию.
Безработные отцы семейств в отчаянии хватались за любую возможность заработать — часто незаконную — чтобы прокормить домашних. Сегодняшний законопослушный гражданин завтра мог потерять работу, а послезавтра быть пойманным с поличным. Поэтому здесь действовало железное правило: стучать нельзя.
Голосом этих брошенных в беде людей стал Станислав Гжесюк. Понятным, простым языком, аккомпанируя себе на банджо, этот бард городских улиц пел о том, что было близко их обитателям: о тоске по дому, по работе, семье и нормальной жизни на свободе. После войны, поправляя подорванное в концлагерях здоровье и преодолевая скуку тубдиспансеров, он взялся за перо.
Он написал великолепные мемуарные повести («Пять лет концлагеря», 1958, «Босиком, но при шпорах», 1959, «На обочине жизни», 1964), в которых сумел сохранить красоту аутентичного языка довоенного района Черняков. Описанные им нравы рабочих окраин отличались от литературных образцов, одобряемых новой властью. Из-за этого автору серьезно доставалось от различных идейных блюстителей нравственности, критикующих его за «прославление быта маргиналов». К счастью, читатели не обращали внимания на эту критику и сметали с книжных полок очередные издания его произведений, которые по популярности конкурировали разве что с записями его «подозрительных» баллад.
Марек Хласко (1934–1969)