Польский писатель Збигнев Жакевич вспоминал, что первый вопрос, который он задал себе, добравшись до «польского» эпизода в «Братьях Карамазовых» был: «Почему мы вот такие?» Только потом пришла очередь следующего вопроса: «Мог ли Достоевский ошибаться?» Не так-то просто было отмахнуться от наследия великого русского писателя, повторив слова Стефана Жеромского (тоже не избежавшего влияния Достоевского), который в очерке «Снобизм и прогресс» («Snobizm i postęp», 1923) раздраженно назвал автора «Бесов» «духовным отцом черносотенцев, сугубо московским мистиком, яростным пророком». Достоевский был крайне важен для польского читателя, поэтому несколько поколений польских мыслителей и писателей пытались понять причины его, мягко говоря, сложного отношения к полякам. Как заметил Жакевич в статье «Поляки у Достоевского»: «Искать объяснения — то же самое, что прощать».
На мой взгляд, ближе всех к разгадке пресловутого «польского комплекса» Достоевского подошел замечательный польский эссеист, философ и переводчик, человек огромной эрудиции и кругозора Ежи Стемповский в эссе «Поляки в романах Достоевского», которое позднее вошло в его великолепную книгу «Эссе для Кассандры» («Eseje dla Kassandry», 1961). Стемповский утверждал, что конфликт между Достоевским и поляками — это домысел, не подкрепляемый реальными фактами. И то, что Достоевский раз за разом изображал поляков в образе жалких людишек, мошенников и фальшивых страдальцев, объясняется двумя вещами. Во-первых, Достоевский и не собирался изображать поляков такими, какими они на самом деле были и выглядели. В знаменитой сцене на постоялом дворе из «Братьев Карамазовых» Грушенька говорит о поляках: «Ах какие! Точно они не люди. Чего они не хотят мириться?» Сказано очень точно, потому что для Достоевского-писателя поляки действительно «не люди», но не в антигуманистическом смысле слова «нелюди». По мысли Стемповского, поляки у Достоевского — это конструкция под названием «поляки», то есть иллюстрация расхожего, устоявшегося в русском обществе стереотипа. Это искусственно смоделированные персонажи, типологически подобные мольеровскому Тартюфу.
Ежи Стемповский, фото: Стефан Владислав Козловский
А во-вторых (и это куда более важно), Достоевского особенно интересовал мир людей «проклятых», лишенных надежды на спасение, людей «подполья». Только опустившись на самое дно нравственного падения и оттолкнувшись от этого дна, можно вознестись к свету — верно говорят, что раскаявшийся грешник милее Господу, чем сотня праведников. Недаром понятие «достоевщина» стало синонимом самоуничижения. Полякам же (особенно тем, кто оказался на каторге) каяться было как бы не в чем: они полагали себя мучениками, страдающими за свою поруганную родину и веру предков, были убеждены в правоте своего национального дела и искали утешения в идеологии польского мессианизма, что казалось Достоевскому фальшью. «Мученичество поляков во времена Достоевского, — писал Стемповский, — обладало глубоким мессианским смыслом: оно приближало момент искупления растленного тиранами мира. Ссыльные поляки не были безнадежно пропащими: они принимали мистическое утешение в мессианизме, который, как и все другие формы утешения, Достоевский отвергал».
Иными словами, Достоевский воспринимал поляков негативно именно с точки зрения своей «подпольной» философии: своих героев (к примеру, Раскольникова) он погружает в бездну злодеяния так глубоко, насколько это возможно, чтобы они, оттолкнувшись от абсолютного дна, смогли возродиться. Поляки же, восставшие против России и православия, верящие в силу своего национального духа и историческую миссию Польши — «Христа народов» — представлялись Достоевскому «псевдопроклятыми» лицемерами, и потому заслуживали карикатурного двухмерного изображения.
Подобным образом понимал негативное отношение Достоевского к полякам и Чеслав Милош:
