Для антисемитов он навсегда остался евреем и в этом качестве становился объектом жестких нападок. Его обвиняли в «заеврееивании» польской литературы: «Тувим пишет не по-польски, а только на польском языке (...), а его дух лопочет не по-нашему», — писал еженедельник «Prosto z mostu» в 1930-е годы. Его называли «жидовским Мицкевичем». Его, сторонника полной ассимиляции, Ян Рембелинский на страницах журнала «Myśl Narodowa» убеждал надеть халат и отпустить пейсы. Тувим ответил с изысканной вежливостью, что сделает это в тот день, когда Рембелинский появится на улице в жупане и кунтуше.
Тувим бывал и более резок. Так, «некому эндеку, что на меня тявкает» он ответил: «Напрасно ты ждал отпора, / Не дам тебе ни щелчка, ни шлепка. / Не скажу даже: «Е...сь конем! / Потому что это мезальянс для коня». В других стихах, таких, как, например, «Мой денек» он виртуозно подражает антисемитскому языку и высмеивает его.
Примечательный факт: Тувим был настолько популярен, а его влияние настолько сильно, что под его воздействие попадали даже довоенные антисемиты (например, Юзеф Александр Галушка или Ежи Петркевич — последний позже радикально изменил взгляды).
Постоянные нападки со стороны антисемитов страшно мучили Тувима. Под конец жизни у него появились навязчивые идеи на этой почве. Александр Ват вспоминал, как за год до смерти разволновавшийся Тувим кричал, что эндековских нападок и жидовского Мицкевича не забудет до конца дней.
Демонолог
