Основа его репертуара — народные песни столичных улиц под аккомпанемент «банджоли» и гитары. Исполняя песни с так называемым «местным колоритом», он вызывал раздражение у многих важных особ за «возвышение обычаев маргинальных членов общества». Вместе со Стефаном Вехецким (Вехом) он считается одним из самых известных артистов, которые продвигали язык и культуру варшавских улиц.
Его родители переехали в Варшаву, когда ему было два года, — и с тех пор он из столицы не уезжал. Отец, Франтишек Гжесюк, родился и провел молодые годы в Люблинском воеводстве в городе Малкове. А после смерти родителей он стал жить и работать в Варшаве, где и познакомился со своей будущей женой. Он работал слесарем на паровозной фабрике. Мать Станислава родилась в Новом-Мясте недалеко от Плонска. Она не работала, а занималась только домашними делами.
«Стучать запрещается»
Бал варшавских строителей, 1962. Станислав Гжесюк на фото слева. Фото: Збышко Семашко / Forum (репродукция обложки еженедельного журнала Stolica)
Детство и юность Станислав Гжесюк провел в варшавском районе Черняков, который в основном населяла беднота и маргиналы. Этот район был тогда окружен дурной славой. Правила здесь устанавливала банда уличных хулиганов и всевозможных бездельников, у которых постоянно были разногласия с законом.
«Кто по какой дорожке пойдет, часто было делом случая. Мы жили вместе, в одинаковых или очень похожих условиях. Например, иногда было достаточно человеку потерять работу, а потом не сразу ее найти. Дома есть нечего, но парень воровать не хочет. Летом рвется на стройку, зимой к снегу. Как-то пришлось ему оказаться в группе ребят, которые что-то украли — ну и с ним поделились. В следующий раз он сам уже оглядывался, а не стащить ли чего. А потом уже только этим и жил. Однажды он попался, а как срок отсидел, то никто его на работу уже не брал, и ничего другого ему не оставалось. А один законопослушный человек как-то отомстил своему врагу — и опять же, навсегда остался человеком, лишенным прав, лишенным возможности получения постоянной работы. Из этого родилось правило: "Стучать запрещается"».
(Станислав Гжесюк, «Босиком, но в шпорах»)
С двадцатых до сороковых семья Гжесюков жила в четырехэтажном доме на улице Татшаньской. Юность Станислава была непростой. Он работал на заводе, но при этом успевал ходить в вечернюю школу учиться на электромеханика.
На заводе он впервые столкнулся с левой идеологией. Он начал считать, что действующие общественные порядки всегда будут не в пользу человека, который хочет выбраться из нищеты. Переломным пунктом для Станислава Гжесюка стала смерть отца и его похороны.
«Нужно решить, кто пойдет за гробом — священник или знамена. Священник сказал, что пойдет только в том случае, если не будет знамен. — Не хочет гулять даже за деньги? Ну и леший с ним, пусть не идет. Пусть будут знамена, — сказал я без всякой задней мысли […] Процессия пошла снова. По дороге на кладбище я думал: "Можешь быть рабочим, но не нужно это подчеркивать даже после смерти, ведь "душа не спасется"…" Ведь это рабочие, фабричные знамена, под которыми стоят рабочие разных политических взглядов, и верующие, и неверующие. А он только на красный цвет отреагировал, как бык на корриде».
(Станислав Гжесюк, «Босиком, но в шпорах»)
В первые дни сентября 1939 года Гжесюк вместе с группой товарищей последовал призыву Романа Умястовского и покинул Варшаву, чтобы вступить в ряды Войска польского. Домой он вернулся после капитуляции столицы. Он отказался работать на заводе под немецким начальством, занимался мародерством и торговлей вещами, украденными из учреждений, занятых оккупантами. В борьбе с врагом он участвовал в рядах подпольных вооруженных сил.
Кто-то донес, что Гжесюк хранит оружие — и на него вышло гестапо. Станислава арестовали и отправили на принудительные работы неподалеку от Кобленца. А оттуда за избиение начальника-немца и побег он попал в концлагерь Дахау.
«В концлагерях всевозможными способами пытались убить в человеке все человеческие чувства, унизить его, превратить в ходячий труп. Должен признать, что это у них получалось. Особенно легко ломали интеллигентов. Множество хороших людей погибло из-за неумения жить в тяжелых условиях. Многие их выживших часто завидуют людям, которые до войны были из числа "второсортных". Не один заключенный на свободе пользовался уважением и считался хорошим, культурным человеком — а если бы не лагерь, то оставался бы таким всю жизнь. Те, кто в лагерях не бывал, пусть не судят о людях и происшествиях, потому что их суд может этим людям навредить».
(Станислав Гжесюк, «Пять лет в концлагере»)
После нескольких месяцев в Дахау (4 апреля — 16 августа 1940) его перевели в Маттхаузен, а в 1941 году — в Гузен-I. Именно здесь 5 мая 1945 года он дождался освобождения американскими солдатами. В лагере он пел заключенным варшавские песни.
«Когда в военное время за участие в сопротивлении он попал в концлагерь в Дахау, а потом в Маттхаузен-Гузен, своими песнями он облегчал товарищам по несчастью лагерную жизнь. За 400 сигарет (каждую можно было обменять на буханку хлеба!) он купил банджолю — помесь банджо и мандолины, сделанную из сидения стула, грифа от мандолины и собачьей шкуры (потом он сменил ее на свиную кожу). Он называл ее "дровами" и аккомпанировал себе на ней. Этот инструмент счастливо пережил все невзгоды до сегодняшнего дня».
(Ивона Тьерри, «Станислав Гжесюк — бард Чернякова. Послушайте, люди...», книга и CD, 2002)
На этом музыкальном инструменте красуется надпись KL-Gusen (Концлагерь Гузен) 1940-1945. И изображение Микки-Мауса, играющего на точно таком же инструменте.
Если у человека есть решимость
Обложки автобиографической трилогии Станислава Гжесюка. Фото: Патрик Зебер
9 июля того года он вернулся в Варшаву. В 1946 году женился, и у них с женой Чеславой родилось двое детей — дочь Эва (1947-2003) и сын Марек (1950-2007). Вскоре после возвращения он вступил в Польскую рабочую партию. Другой известный певец, современник Гжесюка, Ярема Стемпковский, считал, что он не был ни конъюнктуралистом, ни коммунистом: «Он был социалистом. Ненавидел и русских, и немцев».
«С 1951 года их семья жила на улице Францисканской. Гжесюк, который до войны был электромехаником, отморозил руки и не мог вернуться к работе, но стал административным директором варшавских больниц на улицах Хоцимской, Анелевича и Вавельской. Работа не мешала ему колесить по Польше, чтобы устраивать встречи с читателями, на которых он исполнял песни варшавских улиц. Он всегда был в центре общественного внимания, хотя никогда к нему не стремился, не кокетничал с публикой, даже не смотрел на нее, чтобы увидеть, как воспринимают его песни».
(Ивона Тьерри, «Станислав Гжесюк — бард Чернякова. Послушайте, люди...», книга и CD, 2002).
Станислав Гжесюк симпатизировал новому государству, видя в нем шанс на преодоление эксплуатации, нужды и болезней межвоенного двадцатилетия. Он стал общественным деятелем, был городским советником. Гжесюк много раз подчеркивал, что ужасные условия, в которых он рос в детстве и юности, навсегда оставили свой след в его взглядах и внушили ненависть к режиму довоенной Польши. Он был антиклерикалом и атеистом.
«Уже в четырнадцать лет я был непрактикующим католиком. Я не верил ни в какие догмы, но верил в какую-то высшую силу, Бога, силу, которая руководит всем на свете. В лагере, увидев все эти зверства, я совсем перестал верить. Другие, которым казалось, что они неверующие, в лагере прониклись большой любовью к Богу».(Станислав Гжесюк, «Пять лет в концлагере»).
Одним из последствий лагеря был туберкулез, который у Гжесюка нашли в 1947 году. Сделал свое и алкоголизм, о котором артист с удивительной искренностью рассказывает в своих воспоминаниях.
«Не пью уже три года. На пьяных смотрю с жалостью, как на людей больных и несчастных. Каждый из них напоминает мне о том, каким нередко бывал я сам. Еще есть те, кто уговаривает напиться, а некоторые не уговаривают и другим не позволяют. Зато большинство не верит, что я завязал. Когда же они наконец поверят? Через четыре, шесть лет? Когда они наконец поверят, что петля может не затянуться, если есть у человека решимость?!»
(Станислав Гжесюк, «На обочине жизни»).
Станислав Гжесюк умер от туберкулеза в 1963 году. Его похоронили на Военном кладбище в Повонзках.
В январе 1979 года его именем назвали одну из улиц в варшавском районе Черняков.
«От отца у меня такое правило жизни: босиком, но в шпорах»
Облако из слов, которые чаще всего встречаются в песнях Станислава Гжесюка
Знакомые посоветовали ему записать свои красочные воспоминания. Из лагерных воспоминаний составлена книга «Пять лет в концлагере» (1958). Гжесюк открыто и без прикрас рассказывал о том, как большой жизненный опыт и твердый характер помог ему выжить в условиях нацистской машины уничтожения и рабского труда.
«Для меня основой лагерной жизни было всегда, когда только можно, избегать работы и организованного питания; одним словом — поступать наперекор всем порядкам лагерных властей, потому что все эти порядки преследовали одну цель — как можно скорее прикончить узников».
(Станислав Гжесюк, «Пять лет в концлагере»).
Простым языком и без ложного пафоса он показал свою философию выживания в лагерном аду, сохранения достоинства во времена, когда это было практически невозможно. Простой язык, действие и постоянный юмор, которым наполнена эта книга, принесли ему славу. Он даже выступил в популярном тогда телешоу «Телеэхо», которое вела известная телеведущая Ирена Дзедзич.
В следующем романе, «Босиком, но в шпорах» (1959), Гжесюк изобразил «неблагополучные» районы города и тяжелые условия жизни, в которых ему пришлось расти. В этом произведении нашел свое отражение фольклор тридцатых годов из Чернякова — района варшавской бедноты. С характерными парнями, которые никого и ничего не боятся, а «за пазухой» (в кармане) у них всегда «приятель» (финский нож).
«Как бы я ни хотел быть честным и покладистым, люди-то мне этого не дадут. Всегда найдется какой-нибудь тип, который так и будет проситься, чтобы ему дали по шее — и ведь не откажешь».
(Станислав Гжесюк, «Босиком, но в шпорах»).
О таланте Гжесюка говорит хотя бы то, что созданный им образ старой Варшавы многие читатели приняли за чистую монету, хотя в большой степени это была литературная выдумка. Некоторые критики упрекали его в том, что он идеализирует хулиганов и апашей. Некоторые публицисты предупреждали своих читателей, что произведения Гжесюка опасны для общества.
«Сегодня можно смело утверждать, что мы делаем большие успехи в пропаганде орудования ножом, битья по зубам и быкования. Гжесюк особенно продвигает и воспевает этот навык […] Начать такую жизнь очень легко, я прямо-таки вижу это таинство: куража ради четверо молодых людей выпивают в подворотне по четвертинке чистого спирта. Именно спирта — ведь, как заверяет автор, перекачивать через организм воду бессмысленно. А потом уже начинаются хулиганские забавы […] Книга Гжесюка не только наделяет романтическим ореолом разнообразные бандитско-хулиганские проказы, не только зовет нарушать закон, обманывать суд и лжесвидетельствовать. Всем этим поступкам в ней находится идеологическое оправдание. „Действительно, — говорит ее автор, — я давал по кумполу каждому встречному в шляпе. Действительно, я воровал и уничтожал частные коллекции предметов искусства. Но кто носил шляпы? Кто владел антиквариатом? Буржуазия! Так что же, я боролся за общественный прогресс? Да! Я заслуженный ветеран. А к моему быкованию прошу относиться с пониманием. Это было здоровое проявление классового инстинкта“».
(Януш Вильхельми, газета «Народная трибуна» (Trybuna Ludu), 22 октября 1959 г.)
И правда, довоенную Польшу Гжесюк изображает в черных тонах. Кристина Заборская, сестра Гжесюка (она умерла в 2012 году), злилась, что брат написал книгу, очерняющую старую Польшу, потому что иначе ее не получилось бы издать. «Он говорил, что хочет, чтобы дети были в безопасности. "Чтобы им не приходилось ходить к вам на суп", — так он говорил. Он правда очень сильно их любил. Говорил еще, что уже наработался — в лагере». Больше всего Кристина была раздражена на брата из-за искаженного книгой образа их отца.
«Наш отец не был алкоголиком, он работал на государственной паровозной фабрике на Колейовой, был активным членом Польской социалистической партии. Дома у нас всегда был достаток, — она показывает семейные фотографии. — Разве семья алкоголика выглядит так? И неправда, что он гасил свет у Станислава. Наоборот, это Стаса надо было заставлять учиться, потому что он был очень активным ребенком, и порой это приводило к проблемам […] Это благодаря отцу он начал работать на Польском телерадиотехническом заводе на Гроховской и учиться в школе у Вавельберга. Пока отец был жив, он не появлялся дома раньше десяти вечера. А я всегда должна была быть дома уже на закате. На улице Татжанской еще стоят два довоенных дома — номер 5 и номер 9. Посмотрите сами, могли ли жить в таких домах люмпенпролетарии. В нашем только доме — под номером десять — жили три полицейских».
(Павел Томчик, «Босиком, но в облаках», газета «Жечпосполита» (Rzeczpospolita), 24 января 1998 года).
Но критикам не удалось снизить интерес читателей. Позднее, в 1969 году, по книге даже поставили одноименный мюзикл, завоевавший огромную популярность.
В изданных посмертно воспоминаниях «На обочине жизни» (1964) Гжесюк рассказывает о своей борьбе с туберкулезом, который достался ему в наследство от концлагерей. Несмотря на свое незавидное положение, герой книги не сдается. Он всегда тверд, справляется со всеми ситуациями, «пашет, как может», не теряя при этом искрометного чувства юмора. Его личная история подается в виде бравады, полной самоиронии и нахальства.
Вслушиваться в души людей
Автобиографические книги сделали его известным на всю страну. Ему захотелось как-то разнообразить встречи с читателями, и он начал на них петь — так родился «варшавский бард Гжесюк». Он давал концерты, исполняя уличные баллады рабочих районов Варшавы, аккомпанируя себе на банджоле и гитаре.
Слава его росла, и песни стали звучать по радио и телевидению. Пересыпанные характерными варшавскими словечками рассказы о довоенной жизни столицы он сопровождал собственными интерпретациями варшавских песен, которые пел до войны и в период оккупации. Он притягивал слушателей неповторимым исполнением известных мотивов и песен собственного сочинения, заставляя их почти вживую почувствовать Варшаву давних лет.
Первая известная запись песен в исполнении Гжесюка датируется 1959 годом. Тогда бард выступил в двух выпусках радиопередачи «На варшавской волне». Потом, в шестидесятом, он выступил в телепередаче Конрада Свинарского «Варшаву можно полюбить». А в 1961 году еженедельный журнал «Столица» (Stolica) опубликовал в четырех частях пространное интервью с бардом под заголовком «Черняков — моя молодость».
В 1962 году Гжесюк участвовал в аудиоспектаклях Театра Польского радио и сатирической программе «Вечер у микрофона». Писательница и журналистка Агнешка Осецкая видела его заслугу в том, что на польские танцплощадки вернулось танго.
«В народную версию танго Гжесюк привнес, пожалуй, самую важную черту — исполненную чувства собственного достоинства неторопливость. Достоинство. В нем ритм шагов людей, которым жизненный опыт подсказывает, что не стоит никуда спешить, противопоставлен суетливой беготне. Когда я познакомилась с Гжесюком в черняковской "Селянке", он был уже тяжело болен, жаловался, что голос у него пропадает. Это правда: в последние свои годы Гжесюк скорее декламировал, а не пел, но в этой манере, как в блюзовых декламациях стареющего Армстронга, было самое важное: попытка вслушаться в души людей, о которых он пел. А эти люди, в свою очередь, думали, как защитить попираемую гордость, спастись от пошлости и насилия, думали о праве иметь собственный мир "внизу". Гжесюк в песнях, как Марек Новаковский в прозе, с большой осторожностью обращался с этим миром, никому ничего не навязывал, в том числе и себе самому. Он не старался быть ни палачом, ни бандитом, ни королевой предместий Черной Манькой: "Он безошибочно показывал характеры" […] Итак, большой бум народного танго в конце пятидесятых скоропостижно скончался. Гжесюк умер от продолжительной болезни, а оставшиеся артисты оказались на обочине. Отчасти из-за себя самих. Народное танго истерлось, стало тривиальным, и мы его употребляем только в выражении "уйти в танго" [«Уйти в танго» (Pójść w tango) — уйти в запой. - прим. ред.]. Разве это не грустно?».
(Агнешка Осецкая, «Сорокалетние оборванцы», Варшава, 1985)
В 2004 году режиссер Матеуш Шляхтич снял документальный фильм «Гжесюк, парень из стаи». Проводник в этом путешествии по следам барда — его старый друг, тоже музыкант Сильвестер Козера. В фильме звучат песни, появляются друзья, члены семьи и коллеги. О Гжесюке расказывают современные музыканты, рокеры и рэперы. «Гжесюк, парень из стаи» — это повесть о человеке, который всей своей беспокойной и романтичной душой любил один город.
«У него было много разнообразных знакомых, — вспоминает сестра Станислава Гжесюка. — Друзья молодости из Чернякова, из лагеря, множество других. Он пел блатные песни, которые выучил после войны. Их показывали ему за водку, он заучивал мелодию, а слова записывала молодая журналистка. Люди присылали ему слова и на радио. Когда мы были молодыми, дома он таких песен не пел. Родители бы не разрешили. И впоследствии у него было два репертуара — один уличный, застольный, а другой нормальный, для дома и семьи».
(Алекс Клось, «По следам барда Варшавы», «Газета Выборча» (Gazeta Wyborcza), 29 октября 2004 года).
В 1995 году песни Гжесюка вошли в альбом группы Szwagierkolaska, которая добавила к мотивам варшавских улиц элементы ирландского фолка и ска.
Победить самого себя
Если считать его книги настоящими автобиографиями, то можно подумать, что писатель происходил из низших слоев общества, воспитывался на улице среди люмпенпролетариата и обыкновенных бандитов, с детских лет был вынужден тяжело работать и связываться с преступным миром. Однако этот образ в большей части вымышлен.
«В пятидесятые годы культурные деятели нередко — по заказу — стремились очернить довоенную "Польшу панов". О таланте Гжесюка свидетельствует то, что его произведения — в отличие от остальных — выдержали испытание временем. Многие поверили, что "общественно продвинутый" парень из Чернякова был лично знаком с Черной Манькой, Фелеком Зданкевичем, бывал на Гнойной. И они поверили бы каждому его слову. Это, пожалуй, знак писательского успеха».
(Павел Томчик, «Босиком, но в облаках». Газета «Жечпосполита» (Rzeczpospolita), 24 января 1998 года).
