Мы все глядим в Наполеоны... Наполеон Бонапарт и польская литература
Черная треуголка, долгополый серый сюртук, колючий взгляд из-под нахмуренных бровей, скрещенные на груди руки... Образ этот будоражил сердца миллионов людей. Однако в польском национальном сознании Наполеон был не только романтическим «сверхчеловеком» — французский император воспринимался в Польше как символ свободы, избавитель от тирании, союзник и покровитель, обучивший поляков «науке побеждать». Игорь Белов рассказывает, как изображали Наполеона польские писатели и поэты и как менялась бонапартистская легенда в польской литературе.
Picture display
standardowy (864px desktop)
Жак-Луи Давид, «Наполеон I, император французов в 1812 году», фото: National Gallery of Art
Picture image
jacques-louis_david_-_the_emperor_napoleon_in_his_study_at_the_tuileries_-_google_art_project1.jpg
«Я хотел Наполеоном сделаться, оттого и убил», — с обезоруживающей откровенностью объясняет Родион Раскольников причину убийства старухи-процентщицы и сестры ее Лизаветы в «Преступлении и наказании» Достоевского. Аналогичное стремление приводит на эшафот Жюльена Сореля, героя «Красного и черного» Стендаля, который, к слову, был известным бонапартистом. Харизма Наполеона гипнотизировала людей — как реальных, так и вымышленных, французский император стал не просто героем своего времени, но и героем литературных произведений и многочисленных мифов. Поражение под Ватерлоо и ссылка на остров Святой Елены, где Наполеон умер 5 мая 1821 года, никак не умалили его культа — напротив, окружили его романтическим ореолом. «Чудесный жребий совершился: / Угас великий человек», — писал о кончине императора Пушкин, которого трудно заподозрить в безоглядной симпатии к Бонапарту, даром что в кабинете Евгения Онегина бюст Наполеона соседствовал с портретом лорда Байрона.
Picture display
standardowy (864px desktop)
Юзеф Пешка, «Аллегорическая сцена с Наполеоном», после 1810 г., фото: Национальный музей в Варшаве
Picture image
napoleon_mnw_2.jpg
Личное обаяние, энергичность и фантастическая работоспособность, азарт (знаменитая фраза Наполеона «Главное — ввязаться в бой, а там будет видно» и по сей день ободряет робкие прокрастинирующие души), острый ум, умение добиваться поставленных целей, не считаясь с многочисленными жертвами, запредельный цинизм (вошедшей в поговорку сентенцией «От великого до смешного — один шаг» император подытожил гибель собственной армии в русских снегах) — все это производило сильное впечатление на современников и потомков. Но для поляков, живших в эпоху наполеоновских войн, важен был не только романтический миф вокруг личности Бонапарта.
Picture display
standardowy (864px desktop)
Франсуа Жерар, «Битва под Аустерлицем 2 декабря 1805 года», 1810, фото: Версальский дворец
Picture image
la_bataille_dausterlitz._2_decembre_1805_francois_gerard.jpg
В наполеоновскую эпоху Польша переживала один из самых драматических периодов своей истории — разделенная Россией, Пруссией и Австрией, она отсутствовала на карте Европы. Наполеон, успешно сражавшийся с поработителями поляков, был вроде той последней соломинки, за которую хватается утопающий. Сам же Бонапарт, прекрасно разбиравшийся в человеческой психологии, умел направить энергию народа в нужное русло: разбив войска российско-прусской коалиции под Аустерлицем, а затем под Прейсиш-Эйлау, и заключив с Александром I в 1807 году Тильзитский мир, он создал из польских территорий, входивших в состав Пруссии, Великое герцогство Варшавское. Да, во многом оно было несамостоятельным и управлялось из Парижа, но все же это был шаг к восстановлению польской государственности. В накладе французский император не остался — в лице поляков он получил великолепных солдат, готовых умереть по первому его слову. Как писал польский историк Шимон Ашкенази, «Наполеон сделал для Польши то, что было необходимым для собственного народа и Европы... Восстановил польское правительство и армию. Уничтожил акты раздела страны... Этого Польша не забыла» (перевод Светланы Мусиенко).
Picture display
standardowy (864px desktop)
Мацей Топольский, «Наполеон», 1807, Национальный музей в Варшаве
Picture image
popiersie_napoleona_mnw.jpg
Поляки отблагодарили Наполеона авансом. В июле 1797 года генерал Бонапарт, который тогда командовал французской армией, сражавшейся в Италии, дал согласие на создание польских легионов из эмигрантов-поляков. Гимном поляков, дравшихся на стороне революционной Франции, стала «Песня польских легионов в Италии» (знаменитая «мазурка Домбровского»). Слова этой песни с ее знаменитым рефреном «Еще Польша не погибла...» написал польский поэт, публицист и политический деятель Юзеф Выбицкий. В песне упоминался Бонапарт, показавший полякам, как одерживать победы:
Text
Вислу перейдем и Варту,
будем мы поляки.
По примеру Бонапарта
победим в атаке.
Picture display
standardowy (864px desktop)
Обложка сборника с нотами «Jeszcze Polska nie zginęła». Источник: Polona.pl
Picture image
chant_national.jpg
Зачем польские легионеры-участники итальянской кампании Бонапарта, в ходе которой ярко проявился его военный гений, собирались «перейти Вислу»? Таков был замысел польского генерала Яна Домбровского, инициатора создания польских легионов. Предполагалось, что поляки вместе с французами разобьют австрийцев и русских, а затем начнут наступление на Варшаву и отвоюют независимость. Планам этим по ряду причин не суждено было сбыться. Зато «Песне польских легионов в Италии» было уготовано бессмертие — в 1927 году она стала официальным гимном Польши и остается им по сей день.
Picture display
standardowy (864px desktop)
Антуан-Жан Гро, «Наполеон на поле битвы при Прейсиш-Эйлау», 1808, фото: Музей в Лувре
Picture image
gros_-_napoleon_on_the_battlefield_of_eylau.jpg
Любопытно, что Бонапарт остался и в осовремененной (и, как оказалось, крамольной) версии польского гимна. В июле 2015 года польский поэт, публицист журнала «Krytyka polityczna» Ясь Капеля решил поддержать сирийских беженцев, искавших убежища в Европе, и разместил на своем канале в Youtube видеоролик, где спел измененный польский гимн. Новая версия «мазурки Домбровского» называлась «Поляки приветствуют беженцев» («Polacy witają uchodźców»), и ее припев звучал так: «Марш, марш, мигранты, / в Польшу за провиантом. / Кто б ты ни был родом, с нашим будь народом». В тексте сохранилось имя Наполеона — правда, акцент был сделан не на полководческом таланте Бонапарта, а на его интернационализме:
Text
Там, за Вислой, там, за Вартой,
ваше счастье, люди!
По примеру Бонапарта
чужаков мы любим.
Author
Перевод Игоря Белова
Видео Яся Капели собрало в интернете огромное количество просмотров, однако столь творческий подход к национальной польской святыне пришелся по вкусу не всем: окружной суд Варшава-Прага приговорил поэта к штрафу в размере тысячи злотых, видимо, усмотрев в новой версии гимна надругательство над государственной символикой.
С Наполеоном бог, и мы с Наполеоном!
Picture display
standardowy (864px desktop)
Кадр из фильма Анджея Вайды «Пан Тадеуш», 1999, фото: Agencja Produkcji Filmowej / Apollo Film
Picture image
pan-tadeusz-440_w_.jpg
Творцами наполеоновской легенды и создателями культа Бонапарта в польской литературе по праву считаются поэты-романтики, в первую очередь Мицкевич. Для романтиков (не только, впрочем, польских, но и, к примеру, английских, особенно для Байрона) образ Наполеона, показавший, как миф способен побеждать реальность, был сущей находкой. А если к этому добавить атмосферу патриотического подъема, то лучшего контекста для национального эпоса не найти. Я, конечно, имею в виду эпическую поэму Адама Мицкевича «Пан Тадеуш» (1834), 11-я книга которой носит название «Год 1812».
Picture display
standardowy (864px desktop)
Адам Мицкевич, фото: DEA / Getty Images
Picture image
adam_mickiewicz_photo_dea_gettyimages-122319270-2.jpg
24 июня 1812 года почти полумиллионная Великая армия Наполеона перешла через Неман и начала наступление на Москву, рассчитывая быстро дать генеральное сражение и повторить успех Аустерлица. В этой войне, которую Бонапарт не без пропагандистского умысла объявил Второй польской войной, участвовало около ста тысяч поляков — почти каждый четвертый солдат в армии Наполеона говорил по-польски. Уже через две недели юный Мицкевич наблюдает, как в его родной город — литовский Новогрудок — входят наполеоновские войска. В родительском доме Мицкевича собирается местная шляхта, звучат патриотические речи, споры, тосты за победу. В дворянских усадьбах в те дни постоянно исполняется «мазурка Домбровского», а молодые люди спешат записаться в «войско двунадесяти языков»:
Text
Война! И юноши тотчас же рвутся в битвы,
А женщины творят с надеждою молитвы,
И повторяют все с восторгом умиленным:
«С Наполеоном бог, и мы с Наполеоном!»
Author
Перевод Сусанны Аксеновой-Мар
Picture display
standardowy (864px desktop)
Александр Станкевич, «Наполеон Бонапарт и австрийский император Франц II после Аустерлицкого сражения», 1841, фото: Национальный музей в Варшаве
Picture image
napoleon_i_franciszek_ii_po_bitwie_pod_austerlitz2.jpg
Последняя строчка этой строфы — не плод поэтической фантазии Мицкевича. В 1812 году в Польше царил самый настоящий культ Наполеона: в его честь выпускались медали и сооружались триумфальные арки, сочинялись гимны и оды, а флаги с лозунгом «Бог с Наполеоном, Наполеон с нами!» вывешивали в Варшаве в день рождения императора. В «Пане Тадеуше» Мицкевич пишет о Наполеоне как о новом Прометее, похитившем огонь свободы, чтобы принести его европейским народам, в первую очередь полякам. Гарантом будущей польской независимости оказывается выдающийся полководческий талант мессии-освободителя:
Text
...он, военный гений,
Несметные полки швырял в огонь сражений,
Орлов серебряных запрягши в колесницу,
А с ними золотых, взяв Марса за возницу!
Маренго, Аустерлиц, Египет, пирамиды
Он с гвардией прошел, она видала виды!
Разя, как молния, неслась она к победам,
И слава бранная за ней летела следом...
Author
Перевод Сусанны Аксеновой-Мар
Picture display
standardowy (864px desktop)
Бронзовые часы с изображением Наполеона, 1800 (из собрания Роско-Богдановича, Львов), фото: audiovis.nac.gov.pl (NAC)
Picture image
zegar_napoleon.jpg
На страницах поэмы «Пан Тадеуш» сам Наполеон ни разу не появляется, однако незримо присутствует в повествовании, постоянно упоминается, буквально не сходя с уст героев. «Герольдом наполеоновской идеи», своеобразным эмиссаром императора в поэме выступает ксёндз Робак. Это он убеждает шляхту, что нужно браться за оружие, а поход на Россию принесет их родине свободу:
Text
Нетрудно москалей разбить с Наполеоном!
Побил он англичан, спустил и швабам шкуру,
Пруссаков растоптал, три раза лезших сдуру!
Теперь и москалей прогонит прочь, но вы вот,
Вы понимаете ль, какой отсюда вывод?
А тот, что на коней пришла пора садиться
И сабли вынимать, чтоб не пришлось стыдиться...
Author
Перевод Сусанны Аксеновой-Мар
Picture display
standardowy (864px desktop)
Войцех Коссак, «Наполеоновские солдаты сжигают знамена во время отступления из России» (фрагмент панорамы «Березина», 1900), фото: Национальный музей в Варшаве
Picture image
reprodukcja_obrazu_wojciech_kossak_1856-1942_palenie_sztandarow_fragment_panoramy.jpg
Когда Мицкевич создавал «Пана Тадеуша», исход наполеоновских войн был ему известен, так что бонапартистские настроения у него — не результат минутного ослепления и эйфории, а продуманная философско-политическая (и даже метафизическая) концепция. Живя в Париже, в эмиграции, и находясь под сильным влиянием Анджея Товяньского, основателя мистической секты Круг Божьего Дела, Мицкевич серьезно увлекся мистицизмом, и его мессианский культ Наполеона только усилился. Особенно ярко это проявилось в 1840–44 годах, когда Мицкевич читал лекции о славянской литературе в Коллеж де Франс. Даже величие поэзии Байрона и Пушкина польский «поэт-пророк» объяснял влиянием «наполеоновского духа», сравнивал Наполеона с Христом, а поле битвы при Ватерлоо называл «Голгофой современной Европы». Одну из своих лекций Мицкевич закончил патетичным тостом в честь Наполеона и на следующий день лишился преподавательского места — во Франции Луи Филиппа столь безудержный бонапартизм не поощрялся.
Picture display
standardowy (864px desktop)
Ежи Коссак, «Видение, явившееся Наполеону во время отступления из России», 1927. Среди облаков, освещенных заходящим солнцем, императору мерещится профиль сфинкса — напоминание о неудачном египетском походе. Фото: Национальный музей в Варшаве
Picture image
wizja_napoleona.jpg
В 1840 году французские власти решили перевезти прах Наполеона с острова Святой Елены во Францию и перезахоронить в Париже. Происходило это с большой помпой, однако люди проницательные не могли не почувствовать подвоха: складывалось ощущение, что вместе с останками императора в крипте собора парижского Дома инвалидов похоронили саму наполеоновскую идею — теперь уже окончательно. На событие немедленно откликнулись европейские и русские поэты: Альфонс де Ламартин, Михаил Лермонтов, Алессандро Мандзони, Алексей Хомяков. Не остался в стороне и великий польский поэт-романтик Юлиуш Словацкий, написавший стихотворение «На перенесение праха Наполеона» («Na sprowadzenie prochów Napoleona»).
Юлиуш Словацкий. Литография В.Барвицкого, фото: Национальная библиотека, Polona.pl
Для республиканца Словацкого Наполеон был — при всех его узурпаторских наклонностях — символом французской революции, совершавшейся под лозунгом «Свобода, равенство, братство!» А правящую клику короля Луи Филиппа, потревожившую останки великого человека, Словацкий справедливо считал могильщиком этой самой свободы. Вот почему он не щадит сарказма, описывая похороны Наполеона, превратившиеся в жалкий политический фарс:
Text
У земли отобрали останки,
Отобрали у ивы грустящей,
Охранял его там славы ангел;
Был одет он не в пурпур блестящий,
А покрыт лишь шинелью солдата,
На кресте своей шпаги распятый.
Author
Перевод Николая Асеева
Picture display
standardowy (864px desktop)
Памятник Наполеону Бонапарту в Варшаве, фото: Адриан Грицук / Wikimedia.org
Picture image
pomnik_napoleona_bonaparte_w_warszawie_2012.jpg
Мицкевич не оставил на страницах своей эпической поэмы портрета Наполеона, но это сделал за него Юлиуш Словацкий, написавший «поправку» к «Пану Тадеушу». Это что еще за «поправка», спросите вы? Словацким была предпринята дерзкая попытка по-новому интерпретировать знаменитую поэму Мицкевича, причем сделать это в стихах (проект сам по себе довольно сомнительный — представьте себе, к примеру, Баратынского, который пишет продолжение «Евгения Онегина»). Новый «Пан Тадеуш», вышедший из-под пера Словацкого, дошел до нас в виде разрозненных черновых фрагментов, некоторые из которых, впрочем, довольно любопытны. Так, в одном из набросков описано, как в Соплицове (дворянском имении, где происходит действие «Пана Тадеуша») появляется Наполеон Бонапарт собственной персоной! Если Мицкевич видел в Наполеоне символ борьбы за независимость Польши, мало интересуясь Бонапартом как живой личностью, то в «поправке» Словацкого перед нами предстает вполне реальный человек — усталый путник, попросивший ночлега. Правда, в соответствии с канонами романтической литературы выглядит этот ночной гость таинственно и даже немного зловеще, напоминая античную статую какого-нибудь героя-полубога:
Text
...и гость уж входит в дом.
Он ростом невысок, дорожный плащ на нем.
Красивое лицо, но мрамора белее,
лишь лунный свет, как милость зимней феи,
позолотил своим лучом его чело.
Перед усадьбой все тропинки замело.
Гость кланяется Зосе, та в смятеньи:
бежать? остаться? И через мгновенье
она его узнала: император
Наполеон...
Author
Перевод Игоря Белова
Император меня в обиду не даст
Picture display
standardowy (864px desktop)
Кадр из фильма Ежи Кавалеровича «Узник Европы», 1989, фото: WFDIF / киностудия «Кадр» / Национальная фильмотека — Аудиовизуальный институт / fototeka.fn.org.pl
Picture image
jeniec_europy_fn.jpg
«Я человек иной эпохи, недаром меня называют бонапартистом и романтиком», — не без гордости замечает Игнаций Жецкий, один из ключевых персонажей романа «Кукла» (1890) выдающегося польского писателя Болеслава Пруса. Эпоха и в самом деле была уже совершенно другая — и в жизни, и в литературе. Романтизм в польском искусстве закончился с поражением Январского восстания 1863 года, и для культа Наполеона уже не было условий — слишком изменилась общественная и интеллектуальная атмосфера в польском обществе. Это, конечно, не значит, что бонапартисты в польской литературе вымерли, словно динозавры. Просто они постарели и стали беззащитнее и трогательнее.
Picture display
standardowy (864px desktop)
Бронислав Павлик в роли Игнация Жецкого в фильме Рышарда Бера «Кукла», 1977, фото: Ежи Трощинский / Национальная фильмотека — Аудиовизуальный институт / fototeka.fn.org.pl
Picture image
lalka_fn_ew.jpg
По примеру Толстого, который в «Анне Карениной» показал две параллельные сюжетные линии, Прус в «Кукле» тоже «запараллелил» повествование: один сюжетный пласт мы видим глазами главного героя, Станислава Вокульского — предпринимателя-разночинца, человека новой формации. Второй предстает на страницах «дневника старого приказчика», который ведет старший приятель и компаньон Вокульского — Игнаций Жецкий. Человек старой закалки, Жецкий с раннего детства воспитывался в духе преклонения перед Бонапартом. Вот как он вспоминает свои детские годы, проведенные с отцом, бывшим солдатом Наполеона, и теткой в маленьком двухкомнатном жилище в варшавском Старом городе:
Text
Все стены у тетки были увешаны изображениями святых; но сколько бы их ни было, все же они не могли равняться по количеству с портретами Наполеона, которыми украшал свою комнату отец. Там был один Наполеон в Египте, другой под Ваграмом, третий под Аустерлицем, четвертый под Москвой, пятый в день коронации и шестой в сиянии славы. Когда тетка, оскорбленная таким множеством светских картин, повесила у себя на стене медное распятие, отец, чтобы, как он говорил, не унизить Наполеона, купил его бронзовый бюст и тоже поместил его над кроватью.
— Вот увидишь, безбожник, — не раз причитала тетка, — будешь ты за такие штучки кипеть в смоле!
— Э! — отвечал отец. — Уж император меня в обиду не даст.
Author
Перевод Натальи Модзелевской
Picture display
standardowy (864px desktop)
Титульный лист романа Болеслава Пруса «Кукла», изд-во Gebethner i Wolff, 1890, Варшава, фото: Цифровая Национальная библиотека Polona
Picture image
lalka_boleslawa_prusa_.jpg
Игнаций Жецкий, чья молодость совпала с «Весной народов» — каскадом европейских революций 1848-49 годов (мы, в частности, узнаем, что в то время он с оружием в руках боролся за свободу Венгрии) — до седых волос сохранил наивную веру в то, что Наполеон явился в этот мир дабы навести в нем порядок. «Несправедливость до тех пор будет царить на земле, — записывает Жецкий в дневнике, — пока не явится новый Наполеон». Прус не щадит своего героя, и в финале романа старый приказчик вынужден с горечью проститься со своими иллюзиями. Новой эпохе, подсказывает нам автор, нужны новые идеалы, а Бонапарт превратился в запыленный бюст на каминной полке в старом, покинутом всеми доме. Этим домом был XIX век.
Вперед, пся крев, император смотрит!
Picture display
standardowy (864px desktop)
Петр Михаловский, «Наполеон на коне», 1835–1837, фото: Национальный музей в Варшаве
Picture image
2_pologne_oe_021-mp291.jpg
Войну с Испанией, которую Наполеон Бонапарт затеял в 1808 году, император впоследствии назовет «несчастной». Мадрид пал, королевская семья была взята в плен, и формально французы одержали на Пиренеях победу — но только формально. В Испании Наполеон впервые столкнулся с масштабным партизанским движением, не вполне понимая, как с ним справиться: он привык разыгрывать сражения как шахматные партии, однако вместо шахмат испанские партизаны — гверильясы — предложили французам игру «в темную». Кровавая Пиренейская война дорого обходилась французской армии, поэтому главную ставку император сделал на поляков: польские уланы дрались столь самозабвенно и яростно, что наводили ужас даже на брутальных испанских «мачо».
Picture display
standardowy (864px desktop)
Кадр из фильма Анджея Вайды «Пепел», фото: East News
Picture image
fo_film_popioly_wajda_04_41921_0.jpg
Самым ярким и кровавым эпизодом Пиренейской войны историки считают битву в Сомосьеррском ущелье, произошедшую 30 ноября 1808 года. Испанская артиллерия перегородила узкое горное ущелье так, что атаковать пушки можно было только «в лоб», а это означало верную смерть. И тут Бонапарт произнес одну из своих исторических фраз. «Поляки, отбейте для меня эти пушки!» — обратился он к польским уланам. И добавил, обернувшись к свите (но так, чтобы его слышали польские кавалеристы): «Для моих поляков нет ничего невозможного!» Тут же командир польского эскадрона Ян Козетульский выхватил саблю и, воскликнув «Вперед, сукины дети, на вас смотрит император!», ринулся во главе своих верных улан на испанские пушки, извергавшие огонь и картечь. Поляки понесли страшные потери, но пушки отбили. Путь на Мадрид был свободен.
Picture display
standardowy (864px desktop)
Реконструкция сражения времен наполеоновских войн, фото: Петр Плачковский / Reporter / East News
Picture image
kamieniec-palac-napoleon-fot-piotr-placzkowski-en_00910567_4020.jpg
Битва при Сомосьерре стала важным элементом польского национального сознания, наряду со сражением при Монте-Кассино во время Второй мировой войны (к слову, в знаменитой польской песне «Красные маки на Монте-Кассино» Сомоссьеррское ущелье тоже упоминается: «И шли, не считая потери, / не сделав ни шагу назад, / как те, что дрались в Сомосьерре...»). Тени героических улан воодушевляли польских кавалеристов, в сентябре 1939 года атаковавших с саблями наголо немецкие танки. И, конечно же, Сомосьерра вдохновляла польских поэтов.
Мария Конопницкая, ксилография, выполненная в 1883 году Александром Регульским по рисунку Юзефа Бухбиндера. Фото: Polona/www.polona.pl
В 1904 году выдающаяся польская писательница и поэтесса Мария Конопницкая выпустила книгу стихотворений «Исторический песенник 1767–1863» («Śpiewnik Historyczny 1767–1863»), посвященный героическим страницам польской борьбы за независимость. Литературоведы оценивают эту патриотическую книгу по-разному — многие считают, что в литературном отношении «Исторический песенник» гораздо слабее прочих произведений Конопницкой. Увы, в патриотической лирике художественные достоинства часто уступают патетическому содержанию. Однако при жизни Конопницкой «Песенник» пользовался феноменальной популярностью у польских читателей. Это легко объяснимо: Польша оставалась пленницей трех европейских держав, и стихи, поднимающие национальный дух, действовали как глоток кислорода на морской глубине.
Наполеоновским войнам в «Историческом песеннике» Конопницкая посвятила главу «Легионы». Самое удачное стихотворение в ней — «Сомоссьерское ущелье» («Wąwóz Samosierry») с наступательным ударным ритмом и короткими рублеными строчками, передающими молниеносность кавалерийской атаки:
Text
Но чье это имя?
И чья это слава?
Кто дрался в ущелье
в сраженьи кровавом?
То конница наша,
орлы-офицеры,
себя не жалея,
берут Сомосьерру.
Author
Перевод Игоря Белова
Picture display
standardowy (864px desktop)
Яцек Качмарский. Фото: Ян Рольке / Forum
Picture image
jacek_kaczmarski_jan_rolke_forum.jpg
А уже во времена поздней ПНР к наполеоновской теме обращается легендарный польский поэт и бард Яцек Качмарский, которого называют «бардом Солидарности». Обращается уже в совершенно ином ключе — остраненно-рефлексирующем. В 1979 году он пишет песню «Наполеон»:
Text
Домашний сыр, вина глоток
сопровождали нас в дороге.
Казалось, конь не чует ног,
не мучат всадника тревоги.
Господь нам помогал иль бес?
Неважно. Были нам не внове
пригорков зелень, синь небес
и красный цвет пролитой крови.
Author
Перевод Игоря Белова
Picture display
standardowy (864px desktop)
Петр Михаловский, «Сомосьерра», ок.1837, холст, масло, 81х65,5 см, из собрания Национального музея в Кракове, фото: MNK
Picture image
michalowski somosiera mnk.jpg
А спустя год Качмарский сочинил песню «Сомосьерра», вдохновившись одноименной картиной польского художника Петра Михаловского, представителя романтизма в польском искусстве — Качмарский часто писал песни по мотивам шедевров мировой живописи, создав таким образом целую «картинную галерею».
Text
Плюется огнем цепь чугунных вулканов,
смерть свои крылья над нами распростерла.
Летит огнеопасный эскадрон уланов,
чтоб каждой пушке саблей перерезать горло.
Ливень, как картечь, хлещет с перебоями.
Раненых крики разносятся над скалами.
Те, что погибнут — станут героями.
Те, что уцелеют — станут генералами.
Author
Перевод Игоря Белова
Picture display
standardowy (864px desktop)
Тадеуш Ломницкий в фильме Анджея Вайды «Пепел», 1965, фото: Тадеуш Кубяк / Национальная фильмотека — Аудиовизуальный институт / fototeka.fn.org.pl
Picture image
popioly_fn_e.jpg
Пожалуй, наиболее ярко в польской литературе Наполеон описан в романе Стефана Жеромского «Пепел» (1902-03) — единственном крупном историческом произведении выдающегося польского писателя-реалиста. В этой книге, написанной не без влияния «Войны и мира» Толстого, изменившего само представление об историческом романе, Жеромский избегает однозначных оценок. Писатель не поддался гипнозу наполеоновского мифа и историю двух польских легионеров, сражавшихся под знаменами Бонапарта в Италии и Испании, рассказал трезво и безо всякого пафоса.
Picture display
standardowy (864px desktop)
Стефан Жеромский в своем кабинете в «хате» в Наленчове, 1906, фото: Национальная библиотека (POLONA)
Picture image
full_zeromski_stefan_polona_770.jpg
Да и какой тут пафос, если речь идет об обманутых надеждах? Герои «Пепла», молодые польские шляхтичи Рафал Ольбромский и Кшиштоф Цедро, вступают в польский легион, чтобы бок о бок с французами отвоевать у России, Австрии и Пруссии свободу и независимость своей многострадальной родины. Но вместо этого они вынуждены проливать кровь на полях захватнической Пиренейской войны, не понимая, за что же они, собственно, сражаются. Жеромский не жалеет красок, чтобы показать бессмысленность и жестокость бойни, устроенной польскими и французскими солдатами в Испании. Местные жители называют поляков «лос инфернос» — «дьявольское отродье», а когда читаешь описание резни в Сарагосе, кажется, будто оживают жуткие офорты Гойи.
Picture display
standardowy (864px desktop)
Богуслав Керц и Ян Новицкий в фильме «Пепел», реж. Анджей Вайда, 1965, фото: East News / Polfilm
Picture image
fo_film_popioly_wajda_08_41945.jpg
Непобедимый Наполеон, этот «полководец над полководцами», который, по мысли Жеромского, был и освободителем, и узурпатором, появляется на страницах романа дважды. Первый раз — после боя в Испании, когда обещает тяжелораненому Кшиштофу Цедро восстановить независимость Польши. Наполеон немногословен, он бросает всего лишь одну фразу — «Да будет так», — и бесстрастно вглядывается «в безумные от безграничной любви глаза раненого». Его лицо спокойно, словно выковано из неведомого металла. Это, конечно, очень сильная сцена, необыкновенно убедительно изображающая то, что один из польских историков назвал «наполеоновским амоком поляков»:
Text
Кто это приближается? Кто это идет к нему? Он ведь знает этого человека... Он видел его, ей-ей, видел! Лицо бледное и таинственное, будто месяц, спрятавшийся за тучи. Загадочные глаза бегают, бегают и вдруг спрячутся в тень ресниц, словно львы в засаду...
С логов, сенников, носилок, плащей, попон, с голой земли поднимаются обрубки, разбитые головы, опираются на локти израненные, бессильные туловища, и, вырвавшись из пересохших глоток, слетает со счастливых уст громкий крик:
— Да здравствует император!
Author
Перевод Е. Н. Троповского и Е. М. Егоровой
Picture display
standardowy (864px desktop)
Кадр из фильма Анджея Вайды «Пепел», 1965, фото: Тадеуш Кубяк / Национальная фильмотека — Аудиовизуальный институт / fototeka.fn.org.pl
Picture image
popioly_fn.jpg
Второй раз мы встречаем Наполеона в заключительной главе романа, многозначительно названной «Слово чести», во время смотра наполеоновской армией под Оршей, в самом начале похода на Россию. Здесь он тоже непроницаем, словно сфинкс.
Text
Наполеон медленно ехал вдоль фронта, окидывая взглядом шеренги солдат, точно насыпи мертвой земли, палисады из дерева, выложенные камнем рвы. Лицо его было холодным и равнодушно угрюмым как каменная глыба. Взгляд скользил по лицам, по устремленным на него глазам тысяч людей, словно по мертвой дороге. Грозный взгляд, в котором миллионы людей приучились видеть только радость и гнев, был в эту минуту безразличен, холоден, затуманен величием далеких мыслей.
Author
Перевод Е. Н. Троповского и Е. М. Егоровой
Афиша фильма Анджея Вайды «Пепел», фото из собрания Музея кинематографии в Лодзи
В 1965 году великий режиссер Анджей Вайда снял по роману «Пепел» одноименный художественный фильм c Даниэлем Ольбрыхским и Богуславом Керцем в главных ролях, по-своему переписав финал. Роман Жеромского заканчивается переходом французской армии через Неман в июне 1812 года (по-видимому, писатель отказался от описания войны с Россией, чтобы избежать проблем с царской цензурой). А в фильме Вайды Рафал Ольбромский насмерть замерзает в степи при отступлении Великой армии из России и в предсмертной агонии видит проезжающего мимо императора, окончательно обманувшего его надежды. Многим польским кинокритикам такая концовка очень не понравилась. Они писали, что из фильма Вайды «улетучилась история», что исторический трагизм, показанный Жеромским, Вайда подменил трагическим абсурдом. Другие, наоборот, подчеркивали, что роман «Пепел», как и фильм, — антинаполеоновское произведение, а кроме того, Вайда имел полное право предложить свой вариант развития сюжета, поскольку сам Жеромский планировал написать продолжение «Пепла», роман «Искры» (черновик «Искр» был изъят у писателя полицией и пропал). Интересно, как сложились бы судьбы его героев?
Picture display
standardowy (864px desktop)
Кадр из фильм «Марыся и Наполеон», реж. Леонард Бучковский, 1966. На фото: Беата Тышкевич и Густав Холоубек, фото: Войцех Урбанович / WFDIF / Киностудия «Кадр» / Национальная фильмотека — Аудиовизуальный институт / fototeka.fn.org.pl
Picture image
marysia_i_napoleon_fn.jpg
В XX веке Наполеон постепенно перекочевал из серьезной художественной литературы в развлекательную. А что больше всего интересует потребителей псевдоисторического чтива? Конечно же, любовь! Спрос на книжки о романах Наполеона был огромен, и прилавки магазинов пестрели макулатурой с кричащими заголовками вроде «Наполеон и женщины» или «Тайная любовь Наполеона».
Польских авторов и читателей, конечно же, больше всего интересовал роман императора с польской красавицей-аристократкой Марией Валевской, с которой Наполеон познакомился зимой 1807 года на балу в Варшаве. Это было время самых громких и впечатляющих побед Бонапарта — «солнце Аустерлица» находилось в самом зените. Однако, подобно марктвеновскому Тому Сойеру, Наполеон был занят не только войной, но и любовью. Увидев прекрасную польку, император потерял голову и повел осаду по всем правилам военного искусства. По свидетельству тогдашних сплетников, «крепость» пала только на четвертый или пятый день.
Picture display
standardowy (864px desktop)
Франсуа Жерар, «Мария Валевская»,1812, фото: Версальский дворец
Picture image
mariawalewska.jpg
Редкий случай, но в дошедших до нас свидетельствах о «сладкой Марии», как ее называл император, нет критических оценок — современники отмечали ее мягкий и нежный характер, вспоминали и то, что она хранила верность императору даже в самые тяжелые времена. Французские историки прозвали ее «польской супругой Наполеона». Увы, Наполеон верностью не отличался: женившись на австрийской принцессе Марии-Луизе, всякие отношения с Марией Валевской, родившей ему сына, император прекратил.
Вацлав Гонсёровский, фото: audiovis.nac.gov.pl (NAC)
Первым польским автором, обратившемся к образу Марии Валевской, был писатель Вацлав Гонсёровский, «собаку съевший» на наполеоновской тематике. Свои романы о подвигах бравых польских уланов Гонсёровский пек, как блины, вызывая крайний скепсис серьезной литературной критики, считавшей его попросту графоманом. Но чем сильнее раздражались критики, тем больше любили Гонсёровского читатели. Самой популярной его книгой стал роман «Пани Валевская» («Pani Walewska», 1902), который в 1937 году был даже экранизирован в Голливуде: режиссер Кларенс Браун снял по роману Гонсёровского любовную драму «Покорение»(«Conquest»), где Наполеона сыграл выдающийся «герой-любовник» Шарль Буайе, а Марию Валевскую — великая Грета Гарбо. Впрочем, даже ее обаяние не спасло картину: фильм оказался настолько нудным, что с треском провалился в прокате.
Picture display
standardowy (864px desktop)
Грета Гарбо в фильме «Покорение» («Пани Валевская»), 1937, фото: Credit: M.G.M / Album/East News
Picture image
pani_walewska_garbo_en.jpg
Уже в эпоху ПНР историей Марии Валевской увлекся польский писатель Мариан Брандыс, пик популярности которого пришелся на 1960-е и 70-е годы. Это был уже совсем другой уровень — автор увлекательной беллетристики, знаток истории, замечательный стилист, Брандыс писал в жанре исторического репортажа. Польской возлюбленной Наполеона посвящена его книга «Kłopoty z panią Walewską» («Проблемы с пани Валевской», 1969; в русском издании — «Мария Валевская», 1975), вызвавшая огромный энтузиазм читателей.
Picture display
standardowy (864px desktop)
Мариан Брандыс, 1971, фото: Александр Ялосинский / Forum
Picture image
brandys_marian_portret_fot._aleksander_jalosinski_forum_0.jpg
«Мир бьется в муках, предвещающих рождение новой эпохи, — писал Брандыс, —космические корабли кружат вокруг планет, ученые пересаживают сердце и готовятся пересадить мозг, а в Польше уйме взрослых людей непременно надо знать, где впервые встретилась с Наполеоном некая дама, жившая чуть более ста шестидесяти лет назад в окрестностях Ловича, у корчмы в Блоне или в Варшаве на балу у Талейрана?» В чем же секрет народной любви к Марии Валевской? Писатель отвечает: в то время, как другие прославленные фаворитки царствующих особ использовали своих возлюбленных в личных целях, «ловичская Марыся» хотела от Наполеона только двух вещей: чтобы он любил ее и чтобы восстановил Польшу.
Picture display
standardowy (864px desktop)
Кадр из фильм «Марыся и Наполеон», реж. Леонард Бучковский, 1966. На фото: Беата Тышкевич и Густав Холоубек, фото: Войцех Урбанович / WFDIF / Киностудия «Кадр» / Национальная фильмотека — Аудиовизуальный институт / fototeka.fn.org.pl
Picture image
marysia_i_napoleon_fn_2.jpg
Если вы обратитесь к поляку старшего поколения с вопросом, на кого, по его мнению, была похожа Мария Валевская, он наверняка ответит: на актрису Беату Тышкевич! А все потому, что в 1966 году в Польше вышла искрометная романтическая комедия «Марыся и Наполеон», где в ролях Валевской и Наполеона снялись Беата Тышкевич и Густав Холоубек. В основу сценария этого фильма легла одноименная пьеса польского драматурга и сценариста Анджея Ярецкого, премьера которой состоялась в январе 1964 года. Подруга Ярецкого, выдающаяся польская поэтесса Агнешка Осецкая вспоминала: «Анджей Ярецкий, поэт и мой тогдашний молодой человек, (...) был этаким поляком из романов Жеромского».
Picture display
standardowy (864px desktop)
Анджей Ярецкий, фото: audiovis.nac.gov.pl (NAC)
Picture image
andrzej_jarecki_nac.jpg
Возможно, именно поэтому с наполеоновской эпохой Ярецкий обращался по-свойски, умело переплетая современность и историческое прошлое. Сюжет пьесы очарователен: в Польшу 1960-х годов приезжает французский историк Наполеон Беранже, в ходе своих изысканий знакомится с прекрасной полькой Марысей, и однажды герои обращают внимание на свое разительное сходство с Бонапартом и пани Валевской. Околдованные удивительным совпадением, они переносятся в наполеоновскую эпоху, перевоплощаясь в императора и его «польскую супругу»...
Picture display
standardowy (864px desktop)
Кадр из фильма «Марыся и Наполеон», реж. Леонард Бучковский, 1966, фото: Войцех Урбанович / WFDIF / Киностудия «Кадр» / Национальная фильмотека — Аудиовизуальный институт / fototeka.fn.org.pl
Picture image
marysia_i_napoleon_fn_3443.jpg
За минувшие две сотни лет образ Наполеона в польской литературе сильно изменился: начиналась эта история как национальная драма, а закончилась легкой комедией нравов. Да, человечество, смеясь, расстается со своим прошлым. Но от наполеоновской легенды все же осталось нечто важное: убеждение, что сильная и независимая личность в истории кое-что значит. Не обязательно при этом, по слову Пушкина, «почитать всех нулями». Но считать себя свободной и достойной уважения «единицей» не повредит.
