Со временем, видимо, все топографические и иные особенности местности были увековечены в названиях, так что горожанам пришлось подключить воображение. Так в XVIII веке начали появляться названия улиц, никак не связанные с объектом, который они называли. Если на улице Brzozowa действительно росли березы, по Bykowej гнали скот, на Gołębiej разводили и продавали голубей, на Kościelnej стоял костел, на Piekarskiej жили или работали пекари, Ciasna была тесной, Krótka короткой, а Wójtowska принадлежала войту, то улицы Dębowa, Orzechowa и Wronia уже не имели ничего общего ни с дубами, ни с орехами, ни с воронами. В городской ономастике появился новый тип названий — символические.
В Варшаве впервые их зафиксировал реестр 1770 года, в котором развелись целые стаи животных и птиц: Gęsia (‘гусиная’), Lisia (‘лисья’), Pawia (‘павлинья’), Rysia (‘рысья’), Zajęcza (‘заячья’). Больше всего представителей флоры и фауны удостоилось своих улиц уже в XX веке, в 1950-е и 1960-е годы: возникли улицы Rajskich Ptaków (‘райских птиц’), Gruszy (‘груши’), Jabłoni (‘яблони), Fiołków (‘фиалок), Lubaszki (‘терносливы’), Arachidowa (‘арахисовая’), Czapli (‘цапли’), Dzięcioła (‘дятла’), Kolibrów (‘колибри’), Pelikanów (‘пеликанов’) и далее по списку... Эти годы вообще оказались необыкновенно плодотворными. Дело в том, что чиновники не придумали ничего лучше, как вдохновляться при выборе очередного названия… словарными статьями! И как правило, целые кварталы посвящались какой-либо теме из словаря.