По словам биографа поэта Анны Арно, Галчинский страдал той формой алкоголизма, при которой острые периоды беспробудного пьянства перемежаются длительными — до нескольких месяцев — периодами полной абстиненции. Из воспоминаний друзей Галчинского можно сделать вывод, что его запои выглядели ужасающе. Он жестоко страдал, впадал в агрессию, и успокоить его было очень трудно. Но между приступами мог отказаться от выпивки на вечеринке или в самолете, каждый раз несказанно удивляя тех, кто его знал.
Наверное, именно во время такого запоя, уже после войны, поэт зашел в гости к Анне Ковальской, вспоминавшей его монологи как «bredouillement d'ivoigne» — пьяный бред. Писал он порой так же мутно.
Поэт супружеской любви
Константы Ильдефонс Галчинский с женой Натальей в лесной сторожке, Пране, репродукция: FoKa / Forum
Зеленый2 Константы и Серебряная Наталья — такова первая ассоциация, когда мы размышляем о поэзии Галчинского3. Своей жене Наталье Аваловой (свадьба состоялась 1 июня 1930 года, Константы было 25 лет, невесте 22 года) — ее сияющим глазам, «серебряным» бедрам, кавказской поступи — Галчинский посвящал бесчисленные стихи, склоняя ее имя и подбирая к нему все возможные рифмы. При этом некоторые — например, поэт Юзеф Лободовский — отмечали, что в его стихах о жене поразительно мало чувственности: «в любовной лирике он ближе к Платону, чем к Катуллу или Боккаччо».
Малгожата Барановская сетовала, что он только и писал, что для жены, о жене, на годовщину свадьбы... И это еще один Галчинский — самый известный, вошедший во все антологии, тот, чьи строки («Не было бы и свадьбы, если бы не любили»4 и «всю вечность, всю вечность / сиять и сиять на руках будут кольца»5) до сих пор печатают на свадебных приглашениях. Популярный Галчинский — автор именно такой свадебной лирики. Как пишет в его биографии Анна Арно, «поэт специализировался на теме осуществившейся, супружеской любви, продолжающейся в окружении бытовых аксессуаров и запахов кухни».
Поэт внебрачной любви
Военный период жизни поэта — полная противоположность идиллическому образу семейного счастья и супружеской верности. Большую часть этого периода Галчинский провел в лагере для военнопленных в Альтенграбове под Магдебургом. За это время у него случились романы с тремя женщинами, и, что интересно, на каждой он собирался жениться. На рубеже 1945 и 1946 годов Галчинский почти одновременно сделал предложения бывшей узнице Освенцима Люцине Воляновской, которая родила ему сына, молодой поэтессе Маруте Стобецкой и Нели Мицинской. Если к этим трем пассиям добавить еще и прекрасную венецианку, которой Галчинский был очарован в лагере (ей он посвятил прекрасные стихи «На смерть Эстерины»), то мы получим яркую и хаотичную картину его бурных увлечений.
Потому-то, наверное, Галчинский и не торопится домой. Более того, он вообще не дает о себе знать и, возможно, намеренно не отрицает слухов о своей смерти, когда в польской прессе появляются его некрологи, подписанные Ежи Туровичем, Тадеушем Виттлином и другими. Сам Галчинский описал свою сложную духовную ситуацию того периода в «Записках о неудачных парижских говеньях». Лишь в марте 1946 года он наконец возвращается на родину — и к жене — причем в Краков прибывает вместе с одной из своих любовниц, Марутой Стобецкой. Через несколько дней после его возвращения Ян Добрачинский увез Стобецкую в Варшаву... и устроил в монастыре у сестер-воскресенок. И ведь всего несколькими неделями ранее Галчинский посвятил Маруте Стобецкой такие строки:
В том виновен, что долго бродил я без сна,
что так поздно вернулся, мой друг,
что сейчас только понял, что ты — и луна,
и деревья, и листья, и луг («В том виновен», перевод Сергея Шоргина).
Совсем скоро рассеянная поэтесса и несостоявшаяся жена станет прототипом Херменегильды Koцюбинской, одного из персонажей театрика «Зеленая гусыня».
Популярный поэт
Ирена Квятковская в роли Херменегильды Коцюбинской в постановке 1975 года «Зачарованная Херменегильда». Источник: Национальный цифровой архив
После войны Галчинский живет в Кракове и активно сотрудничает с еженедельником «Przekrój», где публикует свою лирику. Но в первую очередь создает абсурдистский «Театрик Зеленая Гусыня» и «Письма с фиалкой», которые приносят ему истинную славу, сравнимую — по словам Анны Арно — с известностью современной поп-звезды. В «Зеленой Гусыне» Галчинский нарисовал галерею колоритных персонажей, в их числе Адский Петрусь, честный парень Алоизий Гжегжулка, верный пес Зеленой Гусыни Фафик, мудрый Ослик Порфирион, артист и профессор ангелолог Бачинский и, конечно, Херменегильда Коцюбинская. С Херменгильдой неизменно ассоциировалась Ирена Квятковская, воплотившая этот образ в краковском кабаре «Семь котов».
Коммунистический поэт
Квартира Константы Ильдефонса Галчинского в Варшаве, 1950-е годы, фото: Литературный музей / East News
Период «Зеленой гусыни» закончился так называемым делом Галчинского. В июне 1950 года Адам Важик, выступая с отчетным докладом на пленуме правления Союза польских литераторов, подверг творчество поэта сокрушительной критике, обвинив его, в числе прочего, в «мелкобуржазности» и призвав «свернуть шею той распоясавшейся канарейке, что угнездилась в его стихах». Галчинский в кулуарах прокоментировал нападки Важика так: «Свернуть шею нетрудно, да что останется? Пустая клетка? А с клеткой что сделать, коллеги?»
В конце концов поэта вынудили опубликовать покаянное письмо, что стоило ему многих переживаний. На волне адаптации к социалистической поэзии он написал «Поэму о предателе» — Чеславе Милоше, который в 1951 году попросил во Франции политического убежища. Позже Милош увековечил Галчинского в образе Дельты из «Порабощенного разума».
Каким же было настоящее отношение Галчинского к коммунизму?
«Я нашла набросок стихотворения, где он через всю страницу поставил прочерк, а внизу написал: “И все это благодаря Красной Армии”. Охотнее всего Галчинский писал об очаровании повседневности, фальшиво добавляя в конце, что все это – благодаря Красной Армии».
Что характерно, Галчинский умудрялся писать хорошие стихи, даже работая на заданную тему. Так произошло, к примеру, с панегириком на смерть Сталина, включенным наряду со стихами других поэтов во все соответствующие антологии. Как заметил Константы Еленский, стихи Галчинского выделялись на общем фоне потому, что автор, «владея тайной Мидаса, способен любую навязанную ему тему обратить в поэзию». Однако в те времена подобная легкость пера была не только благословением, но и проклятием.
Поэт-наемник
«Я мог бы восславлять в стихах собачку королевы Ядвиги. — А если у нее не было собачки? — Да что ты понимаешь? Была. По кличке Инцидеуш. А если и не было, то я написал бы стихотворение, посвященное ее ножке. Видел отпечаток ее стопы в Костеле Кармелитов? Он достоин поэмы в октавах», — сказал он якобы как-то раз Тадеушу Квятковскому.
Галчинский всю жизнь писал на заказ, он жил поэзией — и ею же кормился. (Штатным сотрудником он был всего один-единственный раз: в 1930-х годах, на дипломатической службе в Берлине). Он умел вести переговоры и требовать гонорар, а в период «Пшекруя» и «Зеленой гусыни» зарабатывал и впрямь неплохо. При этом поэт прекрасно осознавал, что зависит от мецената: «Да, у меня есть место в фирме / ржавых железок и мятой бумаги»6. Именно этим стремлением заработать деньги и славу проще всего объяснить довоенный период сотрудничества с «Prosto z mostu». Галчинский готов был писать не только на любую тему, но и в любом… объеме.
Говорят, он совершенно серьезно отнесся к просьбе Янины Ипохорской написать произведение «5 сантиметров в высоту и 5.2 в ширину», чтобы заполнить пустое место на странице «Пшекруя». «Константы задумался, и через пятнадцать минут был готов стишок ровно такого формата», — вспоминал Ежи Вальдорф.
Поэт-ремесленник
После войны Галчинский, по словам Анны Арно, вписал в соцреалистскую пропаганду труда свой прежний идеал поэтического «делания». Порой он воспринимал себя как ремесленника, вдохновенно работающего над заказом, кем-то вроде Вита Ствоша, героя поэмы о скромном труде, великом упорстве и удивительной верности, написанной в 1952 году («Что предписали паны из рады, / То я и исполнил, до слова», пер. Давида Самойлова).
Непонятый поэт
Константы Ильдефонс Галчинский, 1940-е годы, фото: Литературный музей / East News
Галчинский — это явление, поэт, одновременно и трудный, и легкий. Даже по поводу «Зеленой гусыни» мнения читателей и критиков расходились диаметрально. Подводя итог творчеству Галчинского в целом, Тадеуш Стефанчик писал:
«Читатель получал искусную буффонаду, сюрреалистический театрик смыслов, взаимоисключающих аллюзий и намеков, устраивающих в голове красочную неразбериху, феерический балаган, который еще долго не могла упорядочить самая умелая критика. Достаточно вспомнить длящиеся годами споры по поводу личности и творчества Галчинского, хотя бы полемику Сандауэра со Ставаром вокруг “Сережек Изольды” (или довоенной “Скумбрии в томате”)».
Именно Сандауэр написал, что, когда речь идет о Галчинском, надо воспринимать всерьез «не его серьезные заявления, а те плутовские подмигивания, которыми он усеял — по счастью, достаточно густо — свои произведения». И возможно, в этом что-то есть.
Но пожалуй, самую лучшую и самую краткую характеристику творчества Галчинского в целом дал его старший коллега Леопольд Стафф:
Ты показал в забавной ереси,
В своих бурлесках про гусыню,
Как много нонсенса в поэзии,
И как тот нонсенс поэтичен.
Автор: Миколай Глинский.
1. «Ярмарка рифм» — название сборника Юлиана Тувима, изданного в 1934 году и имеющего четкую антифашистскую направленность.
2. Галчинский писал зелеными чернилами, видимо, поэтому и родился образ «зеленого Константы».
3. Первая строка стихотворения «О нашем хозяйстве»: «Зеленый мой Константы, серебряная Наталья!», перевод Владимира Корнилова.
4. «Свадебная баллада I», перевод Ю. Канчукова.
5. «Счастье в Вильне», перевод Сергея Шоргина.
6. «Фрагменты неудачных парижских говений», перевод Ю. Канчукова.
