Но так ли уж «темны» и «непонятны» стихи Норвида?
О Норвиде вновь заговорили только в межвоенной Польше. По словам писателя Яна Парандовского, «Норвид восстал из гроба полвека спустя, обернутый комментариями, как воскресший Лазарь саваном на старых иконах». По-настоящему же своим он стал для поэтов польского авангарда второй половины XX века — Гроховяка, Ружевича... Потому что Норвид и есть самый настоящий поэт-авангардист. Да, его стихи на первый взгляд необычны (да и на второй тоже), но фокус в том, что мысль Норвида слишком стремительна, и за ней не всегда удается уследить. Но если научиться следовать за ней — «стрела понимания» попадет в цель. Норвид однажды написал, что мысль подобна полотну, которое художник поставил просыхать. Вот так и с Норвидом — читая его, нужно дать его краскам время «впитаться».
А что касается обвинений в том, что его образы слишком «темны», то сам Норвид не раз замечал: художник не должен быть проще и яснее того предмета, о котором он пишет. Он писал о вещах сложных и важных. При этом Норвид был первым польским поэтом, который мог позволить себе усомниться в том, что он поэт. «Эту прелесть воздушного силуэта / я б воспел, если б был поэтом», — это не кокетство, а умение рефлексировать по поводу собственного творчества, совершенно не характерное для Мицкевича или, скажем, Словацкого.
Главное в лирике Норвида — многоуровневые метафоры и оригинальная афористичность на грани безумия, а также та самая стремительная авторская мысль, нуждающаяся в тщательной дешифровке. Архитектура этой мысли действительно крайне причудлива, поэтому Норвида не случайно сравнивают со Стефаном Малларме и Томасом Элиотом. Если же поискать близкого Норвиду авторов среди русских поэтов — близкого в том числе своей поэтической графикой — то достаточно обратить внимание на обилие в норвидовских текстах тире и переносов, чтобы сразу вспомнить имя Марины Цветаевой. Кстати, и своей экспрессией и стремительностью мысли Цветаева Норвиду очень близка. Когда литовский поэт и переводчик Томас Венцлова пожаловался своему другу Иосифу Бродскому на «замысловатый синтаксис Норвида», Бродский спокойно ответил: «Никакой не замысловатый — нормальный цветаевский синтаксис».
В начале XXI века в русский литературный обиход вошло понятие «актуальная поэзия». Относительно этого термина было сломано множество копий, но если отвлечься от этой дискуссии, можно с уверенностью сказать, что для своего времени Норвид был еще как актуален. Принято говорить, что он опередил свое время, и это в известной степени так и есть. Однако Норвид сделал нечто не менее важное: он осовременил тогдашний польский поэтический язык. Именно благодаря Норвиду в польскую поэзию вошли слова, бывшие тогдашнему читателю поэзии в новинку, новые технические предметы быта, которых романтическая муза ранее чуралась: «газета», «пароход», «телеграф», «монгольфьер»...
