Многие писатели считали Шопена воплощением печали. Польские авторы рассматривают это понятие исключительно как национальную черту, символ ностальгии и утраченной свободы. О таком чувстве говорил в стихотворении «Зеркало Шопена» Станислав Балинский, который писал, что «…печали Шопена не понять чужаку».
Рышард Пшибыльский в эссе «Тень ласточки» подчеркивает шопеновскую «боль раздвоения», связанную с тем, что поэт, находясь за границей, постоянно думал о Варшаве: «Здесь [в Вене — прим.ред] осталась только телесная оболочка». Против такого дискурса выступал Витольд Гомбрович: автор «Фердидурки» считал, что восприятие шопеновского романтизма через призму патриотизма — лишь риторический прием. По мнению писателя, его стоит рассматривать скорее как разочарование, подчиненное дисциплине. Тогда то, что на первый взгляд кажется слабостью, свидетельствовало бы о силе и упорстве композитора, который «категорически хочет оставаться тем, кем есть».
Обложка книги Андре Жида «Заметки о Шопене». Фото: изд-во Astraia
Заграничные авторы понимают слово «печаль» более широко — как характерную для эпохи романтизма меланхолию. У Марселя Пруста «романтическая печаль» Шопена балансирует между горечью («Шопен, ты словно море выплаканных слёз, // Круженье, виражи и игры над волной») и радостью («Но на рассвете вновь ты призываешь даль, //И солнце разольётся радостно в ответ»). Французский писатель толкует эмоции композитора более универсально, не сводя их к одному лишь патриотизму. Похоже видел музыку Шопена и Андре Жид, который в «Заметках о Шопене» склоняется к образу Шопена радостного. Писатель признается, что Шопен сентиментален, но в его музыке преобладает радость, которая не имеет ничего общего с несколько поверхностной и пошловатой радостью Шумана. У шопеновской благостности, по мнению Жида, есть нечто общее с Моцартом, но она более «человеческая», связанная с природой и так же неотличима от пейзажа, как невыраженная улыбка из сцены у ручья в «Пасторальной симфонии» Бетховена.
