Многоликий Ивашкевич: все, что вы хотели знать о великом польском писателе

iwaszkiewicz-1969-en_01075679_0001.jpg, default, Ярослав Ивашкевич, 1969, фото: Laski Diffusion / East News

Ярослав Ивашкевич — подлинный титан польской литературы XX века. Ему одинаково хорошо удавались стихи и пьесы, романы и новеллы, переводы и литературоведческие труды. Он был дипломатом и политиком, музыкантом и переводчиком, путешественником и эстетом. Его обожали и ненавидели, обвиняли во всех смертных грехах, и часто он сам давал к этому повод. Чрезмерная любовь к жизни во всех ее проявлениях многие десятилетия поддерживала в нем негасимый пламень творчества.

Киевский дебют

Jarosław Iwaszkiewicz z psem Nielsem, 1914., fot. z archiwum Muzeum w Stawisku/FOTONOVA — Ярослав Ивашкевич с собакой Нильсом, 1914 год, фото: из архива Музея им. Анны и Ярослава Ивашкевичей в Стависко / FOTONOVA

«Я родился и вырос на Украине, моя университетская молодость связана с Киевом, прекрасным славянским городом на Днепре, — писал Ярослав Ивашкевич, родившийся 20 февраля 1894 года в деревне Кальник, неподалеку от нынешней столицы Украины. —При всем небогатом укладе нашей жизни порой слышались в ней отзвуки степного размаха и молодецкой удали». Этот самый размах был действительно свойственен неуемной душе Ивашкевича, а украинские степи и черноморский простор еще в раннем детстве пробудили в нем тягу к странствиям. Вот почему Ивашкевич позднее так полюбил Сицилию, где написал немало своих шедевров, в частности, «Барышень из Волчиков»: теплым климатом, сложной идентичностью и независимым характером Сицилия напоминала ему Украину. Схожие сентиментальные чувства вызывала в Иосифе Бродском Венеция, чем-то очень похожая на его родной Ленинград.

Поэтический дебют юного Ивашкевича также состоялся на Украине. В январе 1915 года в киевском журнале «Pióro» («Перо»), выходившем на польском языке, был опубликован его сонет «Лилит». У стихотворения был конкретный адресат — молодая лицейская учительница, преподававшая Ивашкевичу французский. Несмотря на столь романтический антураж, Ивашкевич спустя годы отозвался об этом своем юношеском стихотворении довольно уничижительно, назвав его «седьмой водой на киселе русских символистов». Его подлинный литературный дебют был впереди: в октябре 1918 года Ивашкевич переедет в Варшаву, где вскоре выпустит свой первый поэтический сборник «Восьмистишия» («Oktostychy», 1919) — в него войдут стихи, написанные в киевские годы.

Человек с двойной идентичностью

Picture display

standardowy (864px desktop)

Заметки Ярослава Ивашкевича. Фото: Ольга Свентецкая / Puap collective. Фотография сделана в музее Анны и Ярослава Ивашкевичей в Стависко

Picture image

1a.sprawy_do_zalatwienia.jpg

Сейчас об этом редко вспоминают, но юношеское творчество Ивашкевича было двуязычным: в начале своего творческого пути он писал стихи не только по-польски, но и по-русски. В мемуарах он вспоминает о своих русскоязычных стихах, посвященных все той же учительнице французского. Написал он в те годы и трагедию «Первый день Рима» — тоже по-русски. Учась в русских гимназиях в Елизаветграде и Киеве, он бессознательно перенимал стиль мышления тогдашней русской интеллигенции, что отразилось и в его произведениях. Сам Ивашкевич, подводя во время немецкой оккупации предварительный итог своей пятидесятилетней жизни, писал: «Не могу сказать, что я был русифицирован, но русское общество втянуло меня в ту культуру. (...) Я действительно обожал “Дзядов” и “Пана Таудеуша”, но то, что составляет подлинное течение польской культуры, сама ее суть, оставалось мне чуждым».

И хотя Ивашкевич через какое-то время освободился от этого «русского доминирования», след увлечения русской культурой остался в нем навсегда. Иначе он не написал бы замечательного — и очень амбивалентного — стихотворения «Россия» («Do Rosji»), вошедшего в книгу «Возвращение в Европу» («Powrót do Europy», 1931): «Что Россия, скажу тебе — дескать, Пушкина сравнивать не с кем? / Или что беспощадно исхлестан я был Достоевским? (...) Рубеж и рубец, навеки болящая рана? / Или то, что тебя не люблю? Или то, что ты мне желанна?» Не создал бы эпического цикла «Азиаты» («Azjaci») из его поздней книги «Карта погоды» («Mapa pogody», 1977), содержащего отсылки к блоковским «Скифам». Он был первым переводчиком Ахматовой, переводил также Фета, Толстого и Чехова, признаваясь: «Мне, как писателю, в одинаковой степени близка традиция польской прозы XIX века и тургеневская и толстовская манера русской литературы, ее чеховский лиризм». А настроением своей прозы он более всего был похож на Бунина — и, наверное, не случайно вышедший в 1957 году сборник стихов Ивашкевича назывался «Темные тропинки» («Ciemne ścieżki»): есть в этом названии и в самом дыхании сборника легкий поклон автору «Темных аллей».

Несостоявшийся композитор

szymanowski karol portrety 4_3205188.jpg — Кароль Шимановский в Закопане, 1935, фото: Антоний Вечорек / Собрание Национального музея в Кракове

«Весь день читаю футуристов, / бренчу Рахманинова. Скука. / Оставил этот год, неистов, / от прошлой осени ползвука» — так начинается стихотворение Ярослава Ивашкевича «Беляны» из сборника «Дионисии» («Dionizje», 1921). Ивашкевич, впрочем, не просто «бренчал» — он окончил Киевскую консерваторию, прекрасно играл на фортепиано и вообще-то сначала собирался посвятить себя музыке, а не литературе. Семья будущего писателя дружила с семьей Шимановских, которые приходились им родственниками, и особенно сильное влияние на юного Ивашкевича оказало общение с его старшим на двенадцать лет кузеном, известным польским композитором Каролем Шимановским. Любопытно, что именно Шимановский уговорил его заняться литературным трудом и, по словам переводчика Ивашкевича Анатолия Гелескула, «разбудил в нем поэта». А произошло это так.

Однажды будущий писатель, еще не вполне определившийся с ответом на вопрос «Кем быть?», отдал на суд своего кузена несколько своих музыкальных произведений: цикл песен, поэму для двух фортепиано и фортепианную сонату. В своих «Встречах с Шимановским» Ивашкевич вспоминает, что композитор, внимательно все прослушав, вынес следующий вердикт: «Мой дорогой, это ведь как у Ницше: ты просто хочешь высказаться, но по ошибке высказываешься посредством музыки. Может быть, это на самом деле потребность в писательстве? Не лучше ли будет, если ты всерьез возьмешься за перо?»

Picture display

standardowy (864px desktop)

Опера Кароля Шимановского «Король Рогер» в постановке варшавской Национальной оперы, режиссер Дэвид Понтни. Фото: Кшиштоф Белинский

Picture image

krol roger teatr wielki 3_3715670.jpg

Ивашкевич прислушался к словам старшего кузена и не остался в накладе — как и его читатели. А Шимановскому литературный талант Ивашкевича очень скоро пригодился в совершенно практическом смысле: Ивашкевич написал либретто к знамениой опере Шимановского «Король Рогер» («Król Roger»). Некоторые даже в шутку утверждают, что Шимановский уговорил своего родственника заняться литературой, рассчитывая на либретто.

Как нужно переводить Артюра Рембо

Thumbnail — Артюр Рембо. Фото: Этьенн Каржа, 1872

Эдуард Лимонов в «Книге мертвых» заметил, что настоящая литература пишется под огнем пулеметов — дескать, только так и проверяется инстинкт писателя. Примерно в такой — боевой — обстановке юный Ивашкевич в 1918 году в Киеве переводил стихи великого французского поэта Артюра Рембо. В Киеве тогда кипели уличные бои, описанные позднее Булгаковым в «Белой гвардии»: город захватывали то красные, то белые, то петлюровцы. Над переводами из Рембо Ярослав Ивашкевич работал вместе со своим другом, будущим польским прозаиком Мечиславом Ритардом, который ежедневно пробирался к дому Ивашкевича буквально под градом пуль, поскольку на киевских улицах тут и там громоздились баррикады, а из-за каждого угла стреляли. Но поэтический перевод — занятие настолько азартное, что страх молодым переводчикам был, судя по всему, неведом.

Переводы Ивашкевича и Ритарда из Рембо были опубликованы в 1921 году — Ивашкевич написал к ним предисловие, которое больше походило на поэтическую декларацию. «Рембо был первым в Европе, — писал Ивашкевич, — кто перенес метафизические потребности человека из потусторонних сфер в область повседневной жизни». Работа над переводами «Озарений» и «Одного лета в аду» не только сформировала Ивашкевича-переводчика, она еще и очень сильно повлияла на Ивашкевича-поэта. Рембо навсегда изменил поэтику Ивашкевича, сделал ее более экспрессивной: это отчетливо видно на примере второй книги стихов Ивашкевича «Дионисии» («Dionizje», 1921). В ней много метафизической эротики, а стихотворению «Истосковавшийся поезд» (Utęskniony pociąg») позавидовал бы и сам автор «Пьяного корабля».

Великий лирический поэт

Picture display

standardowy (864px desktop)

Поэты группы «Скамандр». Ярослав Ивашкевич (первый слева), Антоний Слонимский, Ян Лехонь (второй слева), Казимеж Вежиньский (первый справа). Фото: Национальный цифровой архив

Picture image

jan_lechon_i_inni_fot_nac.jpg

В изданном в Москве на русском языке восьмитомнике Ярослава Ивашкевича стихи занимают один лишь первый том. Но книжка эта по своему поэтическому весу «томов премногих тяжелей». Ивашкевич писал стихи всю жизнь, издав двадцать четыре поэтических книги, и в поэзии он умел все. Ему были подвластны силлабика и верлибр, мнимая строгость сонета и обманчивая раскованность свободного стиха. К знаменитой поэтической артели «Скамандр», он примкнул последним, однако первым из «скамандритов» перешел от традиционных форм к авангарду. Он обожал поэтическую игру, самым ярким примером которой может служить посвященный Гомбровичу цикл стихотворений «Путешествие в Патагонию» («Podróż do Patagonii») из книги «Темные тропинки». А более всего в поэзии он стремился к гармонии, что удавалось ему с блеском.

Мастер польской новеллы

Picture display

standardowy (864px desktop)

Кадр из фильма Анджея Вайды «Барышни из Волчиков», снятого по одноименной новелле Ярослава Ивашкевича. На фото: Даниэль Ольбрыхский, фото: Киностудия «Perspektywa» / Национальная фильмотека / www.fonoteka.fn.org.pl

Picture image

panny z wilka 3_4990614.jpg

И все-таки знакомство с творчеством Ярослава Ивашкевича лучше всего начинать с его новелл — изобразительная сила, которой был щедро наделен писатель, достигла в них своей высшей точки. Ивашкевич говорил, что главная цель писателя — познать действительность, понять ее и выразить. И он делал это со всей художественной мощью, на которую только был способен и которая сочеталась у него с удивительной нежностью, мудрым жизнелюбием, элегической задумчивостью и огромной теплотой. Да и уроки музыки, взятые в юности, не пропали даром: Ивашкевич отлично владел искусством композиции, выстраивая каждую новеллу как музыкальное произведение.

Кроме того, новеллы Ивашкевича каким-то непостижимым образом отказываются стареть. Да, поменялись декорации и костюмы героев, но фабула, атмосфера, настроение, моральные конфликты, характеры — все это по-прежнему актуально. К примеру, каждый из нас хотя бы однажды пытался вернуть «утраченное время» и ощущение полноты жизни, подобно герою самой знаменитой, очень печальной и чувственной новеллы Ивашкевича «Барышни из Волчиков» (1933), по которой Анджей Вайда снял свой одноименный киношедевр.

Исторический романист

Ивашкевич жил во времена, когда история не просто стучалась почти в каждую дверь, а ломилась туда ударами винтовочного приклада. Поэтому интерес Ивашкевича к исторической проблематике — это прежде всего интерес к современности, которую он пытался рассмотреть через увеличительное стекло давно минувших событий. Именно такую — весьма удачную — попытку Ивашкевич предпринял в историческом романе «Красные щиты» (1934). Эта книга, действие которой происходит в XII веке, повествует о судьбе польского князя Генриха Сандомирского, пытавшегося объединить раздробленные польские земли под эгидой королевской власти. Но подлинная фабула романа — это не провал похода на Краков, а конфликт мысли и действия, любви и предательства, активной жизненной позиции и пассивно-созерцательного, рефлексирующего, «гамлетовского» отношения к ральности. Ивашкевич по-своему интерпретировал историю, которая была для него и темой, и материалом, и его интерпретация была важнее объективной исторической правды. Как он сам заметил в письме жене, «не в истории тут дело». Так что «Красные щиты» — это современный роман, для большей объективности приодетый в средневековый костюм.

Пацифист

Picture display

standardowy (864px desktop)

Ярослав Ивашкевич с собакой Тропеком, 1963 год, Стависко, фото: из архива Музея им. Анны и Ярослава Ивашкевичей в Стависко / Fotonova / East News

Picture image

Как и положено писателю-гуманисту, Ивашкевич ненавидел войну всей душой. Но пацифизм был для него еще и делом очень личным, тесно связанным с чувством неизбывной вины. В своих дневниках Ивашкевич вспоминает, как во время польско-украинской войны, охватившую в 1918 году территории Галиции и Волыни, польское подразделение, в котором он служил, сожгло одну украинскую деревню. Вынужденное участие в этом — назовем вещи своими именами — военном преступлении стало для молодого Ивашкевича настоящей травмой, навсегда сделав его противником войны.

Перед Второй мировой войной Ивашкевич активно участвует в многочисленных международных конгрессах деятелей культуры — прогрессивные европейские писатели чувствовали нависшую над миром угрозу, и пытались хоть как-то предотвратить катастрофу. Не оставлял он своей пацифистской деятельности и в послевоенные годы, за что был награжден золотой медалью Фредерика Жолио-Кюри, учрежденной Всемирным Советом Мира. Не стоит, впрочем, думать, что писатель отстаивал толстовскую идею «непротивления злу насилием»: об этом свидетельтствует, к примеру, его замечательное стихотворение «Другу-врагу» («Do przyjaciela wroga») из книги «Возвращение в Европу», настроение которого чем-то напоминает киплинговскую «Балладу о востоке и западе». Вот с какими словами обращается Ивашкевчи к своему немецкому приятелю:

Сидим за столом, за бокалом,
Хлеб-соль с тобой делим на равных,
Немало имен достославных
Вполголоса мы произносим.
Мир воцарился меж нами,
Спокоствие светлой веры,
Мы оба с тобою люди,
Собратья, поэты.
(...)
И если придется однажды
В сраженьи скрестить мечи нам,
Знай: станет воином каждый —
Мужчина против мужчины.
В молниеносной стычке
Наша любовь воплотится,
Помни: высшая сила
В ненависти таится.

(перевод Александра Ревича)

Счастливый муж

Picture display

standardowy (864px desktop)

Станислав Игнаций Виткевич (Виткаций), «Портрет Анны и Ярослава Ивашкевичей» (1922) — украденный из Стависко в 2005 году и обнаруженный в 2011 году, фото предоставлено Музеем им. Анны и Ярослава Ивашкевичей в Стависко

Picture image

witkacy portret_5786419.jpg

Осенью 1922 года Ярослав Ивашкевич женится на Анне Лильпоп, дочери богатого и влиятельного варшавского промышленника. Жизнь писателя стабилизируется — во всяком случае, у него появляется в Варшаве постоянный адрес: Ивашкевичи поселяются в квартире на улице Горной (впоследствии переименованной в Гурношленскую), 23.

Фотография Анны Ивашкевич. Фото сделано в музее Анны и Ярослава Ивашкевичей в Стависко, автор снимка: Ольга Свентецкая / Puap collective

Выходя замуж за будущего автора «Любовников из Мароны», Анна Лильпоп знала, что ее жених больше интересуется мужчинами, чем женщинами. Возможно, она не принимала этих увлечений всерьез, возможно, надеялась, что семейная жизнь смирит необузданный эротический темперамент писателя. Этого, однако, не произошло, и Ивашкевич постоянно изменял своей жене с мужчинами. И все же он очень любил Анну, и в этой любви было много подлинной чувственности и теплоты. Правнучка Ивашкевича, журналистка и писательница Людвика Влодек, написавшая о своей семье замечательную книгу «Пра. Рассказ о семье Ивашкевичей» («Pra. Opowieść o rodzinie Iwaszkiewiczów», 2012) говорит, что, несмотря на увлечение мужчинами, «эмоциональная связь с женой была у Ивашкевича очень прочной. Наверное, ни с одним другим человеком у него не было такой сильной эмоциональной близости».

Впрочем, лучше всего об отношении писателя к Анне Ивашкевич говорят его стихи, в особенности стихотворение «Жене» («Do żony») из поэтического сборника «Возвращение в Европу». Эти стихи прекрасны и одновременно безжалостны своей честностью, но самое главное в них — это финал, который, кажется, искупает все:

Мир слишком был прекрасен, чтоб стихи
Отдать одной тебе. О дорогая,
Я в необъятные смотрел просторы
И необъятные изведал чувства...
А ты — в то время, как металось сердце
Между людьми и звездами на небе, —
Была ты неизменной, как вода,
Одна на свете, что меня любила

(перевод Музы Павловой)

Каминг-аут по-польски

Picture display

standardowy (864px desktop)

Плакат, рекламирующий книгу Анны Круль «Вещи. Ивашкевич интимно». Фото: пресс-материалы издательства

Picture image

full_okladka_reportaz._rzeczy._iwaszkiewicz_intymnie_770.jpg

Гомосексуальные связи Ивашкевича были довольно многочисленны, хотя и, как правило, непродолжительны. Он умел произвести впечатление своим обаянием и образованностью, довольно быстро переходя от слов к делу. Вот как вспоминал общение с ним художник и писатель Юзеф Чапский, с которым Ивашкевич познакомился в Варшаве в 1920 году и после нескольких встреч поцеловал в губы: «Я тогда был страшно наивный, и даже не понял, что происходит. Позже я, конечно, наверстал упущенное, но тогда был страшно инфантильный. Ивашкевич был человеком высокой культуры, отлично знал французскую литературу, помнил множество стихов… Я многому мог бы у него научиться».

Вышедшая в 2017 году книга «Все, что хочешь» («Wszystko jak chcesz», 2017), содержащая письма Ярослава Ивашкевича к его молодому любовнику Ежи Блешинскому, инженеру и поэту-любителю, вызвала в Польше и за ее пределами предсказуемый резонанс. Французский литературный критик Рафаэль Жоржи даже назвал это событие «посмертным каминг-аутом». Сказано эффектно, но не совсем по делу, поскольку Ивашкевичу не нужно было совершать никакого каминг-аута или, выражаясь иначе, «выходить из шкафа»: еще до войны он не скрывал своего влечения к мужчинам и, соответственно, ни в какой «шкаф» просто не заходил.

Флирт с Мельпоменой

Picture display

standardowy (864px desktop)

Ярослав Ивашкевич в шапке Станислава Лилпопа, 1975 год, Стависко, фото: из архива Музея им. Анны и Ярослава Ивашкевичей в Стависко / FOTONOVA

Picture image

Ивашкевич с ранней юности был баловнем муз — и благоволила ему не только Эвтерпа, муза поэзии, но и Мельпомена, покровительница театра. Еще в Киеве он работал в театре Станиславы Высоцкой «Studya», где был актером, а также литературным консультантом. А в 1921 году, уже живя в Варшаве, он стал одним из основателей экспериментального театра «Эльсинор».

Но главным достижением Ивашкевича в области театрального искусства, безусловно, стали его пьесы. Особенным успехом у публики пользовались комедия «Лето в Ноане» («Lato w Nohant», 1937), рассказывающая о взаимоотношениях Шопена и Жорж Санд, а также драма «Маскарад» («Maskarada», 1939) о последних днях жизни Пушкина. Эти пьесы принесли Ивашкевичу не только славу, но и немалые деньги. В декабре 1936 года он пишет Каролю Шимановскому: «Моя поездка в Италию становится возможной благодаря фантастическому успеху моей пьесы, позволившему мне собрать немного денег на дорогу. По совершенно неясным для меня причинам “Лето в Ноане” пользуется безумным успехом. Мне кажется, это связано главным образом с тем, что на сцене появляется “живой Шопен”: так некогда публика ломилась на спектакль “Pan naczelnik to ja”, чтобы увидеть въезжающий на сцену “настоящий поезд”».

О Шопене Ивашкевичем вообще написано немало. Спустя год после премьеры пьесы «Лето в Ноане» писатель выпустил беллетризованную биографию великого композитора «Фридерик Шопен», русский перевод которой в 1963 году вышел в знаменитой серии «Жизнь замечательных людей». А его «флирт с Мельпоменой» продолжился и после Второй мировой войны: в 1946 году Ивашкевич начинает сотрудничество с Театром Польским в качестве заведующего литературной частью, а также пишет пьесы «Свадьба господина Бальзака» («Wesele Pana Balzaka»), «Космогония» («Kosmogonia»), «Июньская ночь» («Noc czerwcowa»), «Под акациями» («Pod akacjami»).

Спаситель Дании

Jarosław Iwaszkiewicz i Antoni Słonimski, 1934, Dania, Kopenhaga., fot. z archiwum Muzeum w Stawisku/FOTONOVA — Ярослав Ивашкевич и Антоний Слонимский, 1934 год, Дания, Копенгаген, фото: из архива Музея им. Анны и Ярослава Ивашкевичей в Стависко / FOTONOVA

Несмотря на огромное творческое наследие и невероятную работоспособность, Ивашкевич никогда не был писателем-затворником: кроме литературы, его интересовало многое, в частности, политика и дипломатия. В 1927 году он устраивается на работу в Министерство иностранных дел, руководит отделом, который занимается продвижением польского искусства за границей. А осенью 1932 года он уезжает в Копенгаген в качестве секретаря польского посольства в Дании. Спустя три года он займет аналогичный пост в Брюсселе.

Датский период жизни Ивашкевича ознаменовался не только серьезным вкладом в литературу (он много пишет, а также переводит Андерсена и Кьеркегора), но и его непосредственым участием в «большой политике», в атмосфере которой все сильнее ощущался запах пороха. Литературный критик Анджей Завада рассказывал, как уже после смерти Ивашкевича секретарь писателя Шимон Петровский, принимая Заваду в усадьбе Стависко, снял с полки какую-то книгу и показал следующий фрагмент:

Накануне Пасхи 1933 года некий зарубежный дипломат сообшил официальному Копенгагену, что в пасхальное воскресенье около двухсот немецких самолетов пересекут датско-немецкую границу, чтобы совершить аннексию Шлезвига. Раскрытие этих планов и предпринятые датской стороны меры предотвратили агрессию.

Рядом, на полях, рукой Ивашкевича было приписано всего одно слово: «Я». То, что это его почерк, у исследователей сомнений не вызывает. Есть и другое доказательство того, что таинственным спасителем Дании был именно Ивашкевич: в 1935 году датский король наградил писателя рыцарским орденом Даннеброг, который еще называют Орденом государственного знамени — одной из престижнейших датских государственных наград.

Писатель-барин

Picture display

standardowy (864px desktop)

Музей Анны и Ярослава Ивашкевичей в Стависко, фото: Томаш Вежейский /FOTONOVA / East News

Picture image

stawisko-iwaszkiewicz-en_01054790_0003.jpg

Бытует мнение, что Ивашкевич был эдаким писателем-латифундистом, владельцем огромного имения, доставшегося ему от богатого тестя. Что ж, усадьба у Ивашкевича действительно была. После женитьбы он с женой и друзьями проводил летние месяцы на вилле «Аида» в Подкове-Лесьной, маленьком городке под Варшавой, а в 1928 году переехал с семьей в построенную неподалеку усадьбу. Писатель назвал это имение Стависко — в честь усадьбы Браницких в поселке Ставище, где Ивашкевич когда-то работал репетитором.

Усадьба в Стависко была построена на деньги тестя Ивашкевича, фабриканта Станислава Лильпопа, и поначалу писатель чувствовал себя здесь гостем в собственном доме. Все изменилось в начале 30-х годов, когда управляющий имением довел его практически до банкротства. Помощи ждать было неоткуда — Лильпопа к тому времени уже не было в живых. Писателю пришлось самому вытаскивать свою семью из финансовой ямы, а сделать это можно было только одним способом: писать как можно больше и лучше. Талант и работоспособность Ивашкевича сделали свое дело, а необыкновенный успех его пьес «Лето в Ноане» и «Маскарад» помогли спасти Стависко. Так что Ивашкевич не был барином, сидящим на шее у богатого тестя — он был великим тружеником.

Конспиратор-благотворитель

Picture display

standardowy (864px desktop)

Ярослав Ивашкевич в своем доме в Стависко, фото: Януш Соболевский / Forum

Picture image

Ярослав Ивашкевич в своей квартире в Стависко, фото: Януш Соболевский / Forum

Вторая мировая война застала Ярослава Ивашкевича в Польше. Его друзья-скамандриты — Тувим, Вежинский, Слонимский, Лехонь — покинули страну. Ивашкевич же решил остаться. Свой отказ эмигрировать он впоследствии объяснял тем, что однажды уже эмигрировал, уехав с Украины, и повторять этот опыт ему не хотелось.

Ивашкевич мог бы, руководствуясь старым принципом «Моя хата с краю», отгородиться от всего мира и заниматься только литературой. Но писатель поступил иначе. Дом Ивашкевича в Стависко, отделенный от Подковы Лесьной и Брвинова лесом и садом, и при этом находившийся неподалеку от железнодорожной станции, от которой до Варшавы было рукой подать, идеально подходил для конспиративных встреч польской интеллигенции.

Перед войной и в первые месяцы оккупации семье Ивашкевичей удалось распродать часть земли, и вырученные деньги (около пяти миллионов злотых) позволили Ивашкевичу заниматься в годы войны активной благотворительной деятельностью. Он оказывал щедрую материальную помощь нуждающимся писателям — Ежи Анджеевскому, Яну Парандовскому, Леопольду Стаффу, Станиславу Пентаку... Оплатил похороны классика польской поэзии Казимежа Пшервы-Тетмайера. Деньги Ивашкевича также помогали выжить многим укрывающимся евреям, за что писатель посмертно был награжден медалью «Праведник народов мира».

Picture display

standardowy (864px desktop)

Спальня Ивашкевичей в усадьбе Стависко. Фото: Ольга Свентецкая / Puap collective

Picture image

full_2.dawna_sypialnia_iwaszkiewiczow._dzis_czesc_muzeum_770.jpg

Но конспиративная деятельность Ивашкевича не ограничивалась денежными пожертвованиями. Его усадьба в годы оккупации стала убежищем для многих писателей, художников, музыкантов, а в дни Варшавского восстания дом в Стависко и вовсе был набит битком, в нем жили десятки людей. Частыми гостями в Стависко были Чеслав Милош, Станислав Дыгат, Ежи Анджеевский, Кшиштоф Камиль Бачинский, Зофья Налковская, Мария Домбровская, Ян Парандовский, Тадеуш Бреза... И несмотря на то, что усадьба часто напоминала проходной двор, Ивашкевич не прекращал писать: в годы войны он создал такие прозаические шедевры, как «Мать Иоанна от Ангелов» и «Битва на Седжмурской равнине», составил сборники стихов «Темные тропинки» и «Плеяды», работал над книгой воспоминаний.

Редактор

Picture display

standardowy (864px desktop)

Обложки первого номера журнала «Twórczość» за август 1945 года и юбилейного номера за август 2015 года

Picture image

tworczosc_nr_1.jpg

В наши дни Ивашкевича-редактора наверняка назвали бы «системным либералом», и в этом отношении он чем-то напоминает писателя Валентина Катаева, возглавлявшего очень либеральный — по советским меркам — журнал «Юность» и публиковавшего там тексты, от которых другие издатели шарахались, как от чумы. Ивашкевич стал главным редактором журнала «Twórczość» («Творчество») в 1955 году, возглавлял его до самой своей смерти в 1980-м, и под его руководством «Twórczość» стал лучшим и авторитетнейшим польским литературным журналом, оставаясь таковым до сих пор.

Опыт работы в газетах и журналах Ивашкевич приобрел еще в межвоенной Польше, а сразу после войны, в июне 1945 года, ненадолго возглавил газету «Zycie Literackie» («Литературная жизнь»), выходившую в Познани два раза в месяц. Затем он в течение двух лет редактировал варшавский журнал «Nowiny Literackie» («Литературные новости»), отличавшийся редким по тем временам артистическим плюрализмом. Но, конечно, главное его достижение как редактора — это «Twórczość». Журнал этот был, по свидетельству члена редакции Войцеха Карпинского, «свободен от марксистского жаргона» и весьма независим. Даже Чеслав Милош, порвавший с Ивашкевичем после своего отъезда на запад (известна история, как однажды Ивашкевич, столкнувшись с Милошем в одном парижском театре, не подал ему руки), в 1967 году защищал Ивашкевича в полемике с Ежи Гедройцем: «Каждого следует мерить его мерой, и само руководство журналом “Twórczość” — достаточная заслуга».

Литературный генерал

Picture display

standardowy (864px desktop)

Ярослав Ивашкевич на книжной ярмарке в Варшаве, 14.05.1967, фото: Данута Б. Ломачевская / East News

Picture image

iwaszkiewicz-targi-ksiazki-1967-en_00993235_0003.jpg

В конце 50-х годов в социалистическую Польшу приехала королева Бельгии Елизавета. Власти ПНР, стараясь поразить важную гостью, решили показать ей, как живут польские писатели, и отвезли коронованную особу к Ивашкевичу в Стависко. За чаем королева спросила писателя, верит ли он в коммунизм. «Я в этом смысле практикующий, но не верующий», — отшутился Ивашкевич.

Шутки шутками, но после Второй мировой войны Ивашкевич на долгие годы превращается в эдакого «писателя для битья»: упреки в сервильности и сотрудничестве с коммунистическим режимом сыпятся со всех сторон, начиная с польских эмигрантских кругов и заканчивая демократической интеллигенцией в самой Польше. Много лет Ивашкевич возглавлял официальный Союз польских литераторов, созданный по инициативе новой власти в сентябре 1945 года. Он даже написал стихотворение, восхваляющее первого президента социалистической Польши Болеслава Берута, что явно не прибавило ему популярности у читателей, общее мнение которых выразил Казимеж Брандыс: «Почему это старое мшистое дерево так гнется? Где его достоинство, ведь оно может быть выше этого?» А в 1952 году Ивашкевич даже стал депутатом Сейма ПНР.

В глазах оппозиции Ивашкевича не оправдывало даже то, что в Союзе польских литераторов он был своего рода амортизатором между интеллигенцией и партией, в присутствии руководства страны неоднократно выступал против цензуры, называя ее главной болезнью польской литературы. Он никого не преследовал, многим помогал, а во время трагических и позорных событий марта 68-го даже пытался остановить нападки властей на интеллигенцию. Да и в Сейм он попал, явно избегая идеологии и предпочитая прагматику догматике: к примеру, именно благодаря Ивашкевичу-депутату был замечательно отреставрирован прекрасный польский город Сандомеж, так радующий сегодня взоры туристов.

Picture display

standardowy (864px desktop)

Ежи Гедройц в своем кабинете, Мезон-Лаффит, 1987, фотография из архива «Литературного института». Фото: Богдан Пачовский

Picture image

Ежи Гедройц в своем кабинете, Мезон-Лаффит, 1987 год, фото: Богдан Пачовский / из собраний Литературного института

Особенно доставалось Ивашкевичу на страницах парижской «Культуры». Юлиуш Мерошевский, ведущий публицист журнала, называл писателя «человеком с резиновым позвоночником» и «апостолом лицензированного успеха». Редактор «Культуры» Ежи Гедройц, отдавая должное таланту Ивашкевича-писателя, решительно осуждал Ивашкевича-человека, задаваясь в одном из писем вопросом: «Откуда у этого довольно среднего писателя с манерами управляющего такая стойкая репутация европейца, гуманитария и аристократа?» Особенно возмутила интеллигенцию речь Ивашкевича, которую он произнес на траурном собрании в зале Мировского рынка после смерти Сталина. «Пока он говорил, у слушателей от привкуса гадливости сводило скулы», — вспоминала писательница Мария Домбровская. Из тех, кто принадлежал к кругу парижской «Культуры», заступался за Ивашкевича разве что один Константы Еленский, критик внимательный и справедливый. Он писал: «Кто-то в Польше должен был взять на себя эту официальную роль “партнера” партии и правительства по вопросам литературы. И если бы этого не сделал Ивашкевич, судьба польской литературы была бы куда ужаснее».

Конечно, время все расставляет по своим местам. Вот как — уже в наши дни — вспоминает о нападках на Ивашкевича редактор «Газеты выборчей» Адам Михник:

Ивашкевича атаковали в режиме нон-стоп. Тогда мне казалось, что Ивашкевич — это конченый оппортунист. Сейчас я вижу это несколько иначе. Но для Гедройца и для нас тогда было необыкновенно важно, чтобы польская интеллигенция могла наконец произнести слово «нет». «Культура» и, в частности, ее автор Бронский сделали Ивашкевича жупелом, постоянной мишенью, записали в коллаборационисты, что было, разумеется, нонсенсом. В исторической перспективе правы оказались те, кто Ивашкевича защищал.

Пишущая машинка Ярослава Ивашкевича. Фото сделано в музее Анны и Ярослава Ивашкевичей в Стависко, автор снимка: Ольга Свентецкая / Puap collective

Сам же Ивашкевич старался быть честным прежде всего перед самим собой. И потому с горечью признавался в дневнике, что партии он нужен ради рекламы, семье — ради денег, журналу — в качестве прикрытия, а сам он не значит ничего. «Засилие лжи и фальши», — так он отозвался на страницах своего дневника о польской действительности. Что же касается стихотворения «Письмо президенту Беруту», не стоит забывать: такие стихи в послевоенной Польше писал не один Ивашкевич. Но если другие авторы подобных панегириков при первых признаках «оттепели» стремительно отреклись от собственных творений, то Ивашкевич этого делать не стал: суетиться ему не хотелось, а мнение окололитературной «тусовки» писателя мало интересовало.

Католик

Picture display

standardowy (864px desktop)

Иоанн Павел II, 1979, Краков, фото: Ян Морек / Forum

Picture image

full_karol_wojtyla_forum_770.jpg

Ярослав Ивашкевич не верил в коммунизм, зато верил в Бога. Правда, костел он посещал редко. Когда жена уговаривала его сходить вместе с ней в церковь на воскресную службу, он отшучивался: «Только что на моей постели сидел бесенок и приговаривал: не ходи в церковь, не ходи в церковь! Куда же я после этого пойду». Если же ему случалось отправиться на мессу, в костел он не входил, оставаясь на пороге: войти внутрь мешало острое осознание собственной греховности, столь свойственное натурам широким и творческим.

Ивашкевич был не просто католиком — он был папистом и считал Папу Римского не просто главой католической Церкви, но самой важной персоной в человеческой иерархии. Понтифик заменял Ивашкевичу короля, что для писателя, живо интересовавшегося средневековьем, было крайне важно. Существует легенда о встрече Ивашкевича с Иоанном Павлом II в 1979 году. Новоизбранный Папа Римский — поляк и литератор — прекрасно знал, что перед ним стоит великий писатель и столь же великий грешник. И потому лукаво улыбнулся, в шутку погрозив Ивашкевичу пальцем.

На что потратить Ленинскую премию?

Picture display

standardowy (864px desktop)

На снимке: Ежи Путрамент, Родика Ионеско, Эжен Ионеско, Ярослав Ивашкевич и Анна Ивашкевич, 1965 год, Париж, Франция, фото: из архива Музея им. Анны и Ярослава Ивашкевичей в Стависко / FOTONOVA

Picture image

Яркий литературный талант и солидный творческий багаж Ярослава Ивашкевича делали его весьма вероятным польским кандидатом на Нобелевскую премию. После Второй мировой войны это признавали даже некоторые польские писатели-эмигранты, которым совершено незачем было кривить душой и льстить влиятельному председателю «режимного» Союза польских литераторов. К примеру, поэт Станислав Балинский, знавший Ивашкевича еще по «Скамандру», а во время войны оставшийся в Лондоне, незадолго до смерти говорил, что если кому из поляков и давать Нобелевскую премию, то Ивашкевичу — за творческий размах и большое количество литературных шедевров. Но все, как обычно, осложняла политика: прокоммунистическому официальному писателю сложно было рассчитывать на премию изобретателя динамита, а после того, как в 1970 году Ивашкевичу вручили Ленинскую премию «За укрепление мира между народами», его шансы на Нобелевку оказались перечеркнуты раз и навсегда.

Когда Ивашкевич приехал в Москву, чтобы получить Ленинскую премию, его ждал неприятный сюрприз. Денежное содержание премии была весьма внушительным, однако советские чиновники от культуры объяснили писателю, что вывезти деньги в Польшу он не может: их нужно потратить на территории Советского Союза, в противном случае премия (или то, что от нее останется) будет передана в фонд помощи развивающимся странам. Играть по советским правилам и помогать развивающимся странам Ивашкевичу страшно не хотелось, и он назло советской власти начал отчаянно кутить: ходить в немыслимо дорогие рестораны, покупать меха, драгоценности и другие предметы роскоши, устраивать вечеринки... Ленинская премия была истрачена до копейки.

Последний миф

Зимнее пальто Ярослава Ивашкевича. Фото: Ольга Свентецкая / Puap collective

«Истовый труженик, он завещал похоронить себя в мундире почетного шахтера, — писал об Ивашкевиче Святослав Бэлза. — Ему, умевшему упорно извлекать радий поэтических строк из тысячи тонн словесной руды, такой титул принадлежал по праву». Люди, по разным причинам Ивашкевича не любившие, напротив, называли его похороны опереточными — все из-за того же шахтерского мундира. Однако мало кто знает, что перед нами еще один миф, которых вокруг имени Ивашкевича за всю его долгую жизнь появилось предостаточно. Действительно, Ивашкевичу в свое время было присуждено звание почетного шахтера — обычное дело для страны, главным литературным направлением в которой, пусть и формально, считается соцреализм. Подарили ему и парадную шахтерскую форму. Однако в завещании Ивашкевича нет ни слова о том, в какой одежде он хотел бы отправиться в последний путь. Просто после смерти писателя его водитель вынул из платяного шкафа Ивашкевича черный, элегантный мундир почетного шахтера — на фоне прочих, довольно поношенных костюмов, тот показался ему самым подходящим.

И все же фраза об извлечении поэтического радия из тысяч тонн словесной руды —довольно точная метафора. Недаром одно из предсмертных стихотворений Ивашкевича называется «Последняя песенка странствующего подмастерья». Это, впрочем, смирение паче гордости: Ивашкевич был и остается не подмастерьем, а подлинным Мастером. Мастером слова.

Язык Russian

кшиштоф камиль бачинский