В джазе только Нью-Йорк
Денис Шпигов: Вы то в Варшаве, то в Нью-Йорке. Где ваш дом?
Михал Урбаняк: Единственный дом для джазмена – это Нью-Йорк. Я мечтал жить там с пятнадцати лет. Вот уже сорок пять лет я ньюйоркец, и это не изменится, независимо от того, где я буду находиться. Жизнь джазового музыканта – путешествие, и в этом его счастье. Но тем не менее, вся джазовая среда – в Нью-Йорке, там и мой дом.
ДШ: Много джазовых имен мирового масштаба породила бостонская среда, где находится знаменитый Музыкальный колледж Беркли.
МУ: Как раз к этому ответвлению джаза я равнодушен. Кроме того, я никогда в жизни не был в Беркли, хотя и получил оттуда стипендию. Для меня существует единственный джаз – нью-йоркский. Это джаз, который прибыл прямиком из Нового Орлеана, самый настоящий, очень близкий к корням.
ДШ: А где легче пишется музыка?
МУ: Музыку легко писать везде, только она по-разному звучит. Каждый чувствительный музыкант, композитор ощущает среду вокруг себя. Здесь все имеет значение. Одна музыка пишется в городе, где шум, сирены, алюминий, стекло и небоскребы, другая – в тишине, среди деревьев. Это действительно очень влияет на музыку.
ДШ: Что вас вдохновляет?
МУ: На этот вопрос, наверное, большинство музыкантов ответят одинаково. В первую очередь, меня вдохновляет Женщина. Во-вторых, важно, в какой среде я нахожусь, с кем встречаюсь, что слышу. Ведь то, что проникает в ухо, где-то остается, и обязательно отразится в музыке. Еще очень важно находиться среди людей, которые чувствуют – не обязательно джаз, главное, ритм. Как говорится, «чувствуют блюз». В Нью-Йорке есть много людей, которые не знают, что такое джаз, и не слушают его, носят элегантные костюмы и портфели с ноутбуками, но по Бродвею ходят, пританцовывая. Джаз – это американская культура, это то искусство, которое родилось в Соединенных Штатах.
ДШ: Вместе с вами на сцене в последнее время появляются рэперы. В одном из последних выпусков Urbanator Days (джазовый фестиваль, организованный Урбаняком в Польше – ред.) было много хип-хопа. Как это совмещается с джазом?
МУ: Это одна и та же музыка, из одного источника. Все началось с того, что рабы из Африки привезли в Штаты свои национальные мотивы. Затем они услышали европейскую музыку. Произошло слияние двух культур. Так появился блюз, госпел, позже – диксиленд, свинг и так далее. Хип-хоп – одно из звеньев этой цепи. Каждые десять лет появляется новая музыка. Это результат смены поколений. Для бунтовщиков, особенно чёрных и нищих, это была форма протеста. Они играли наперекор рабству, голоду и бедности. Джаз в Польше в 50-х и 60-х тоже рождался как протест против коммунизма. Сегодня выросло очередное поколение бунтовщиков, которое делает что-то новое.
Михал Урбаняк. Фото: Бартош Мацеевский
ДШ: А «против чего» сегодня играют джаз? Или во имя чего?
МУ: Кстати, на сцене я иногда ловлю себя на том, что непроизвольно играю с поднятым средним пальцем, показываю кому-то... Кому и зачем, черт его знает. Во имя чего играют джаз сегодня, трудно сказать. Сегодня у нас много музыкантов с образованием, что, на мой взгляд, не обязательно. Потому что нельзя научить чувствовать джаз. Можно изучать Библию, но не верить в Бога. Много образованных молодых музыкантов играет очень качественно, даже виртуозно, но... Так же и с джазом. Для меня джаз – это призвание, миссия. Когда играю, я на седьмом небе.
ДШ: Между европейским и американским джазом есть разница?
МУ: Да, конечно.
ДШ: Считают ли американцы, что это их музыка, и европейцы не умеют играть настоящий джаз?
МУ: К сожалению, да. Есть, конечно, исключения, их много, но они, как известно, подтверждают правило. Я говорю о интегрированных группах, где играют и белые, и черные – все любят и чувствуют одно и то же. Я бы предпочел не разделять джаз на черный и белый, но такое разделение есть. Большинство лучших музыкантов – чернокожие. Это факт. Все из-за их темперамента. Я живу бок о бок с ними более сорока лет, и должен признать, что у них другой подход к жизни. Это отражается в музыке. У нас больше проблем, чем у них. У чернокожих, конечно, есть одна общая проблема: расизм так или иначе до сих пор существует. Но их меньше беспокоят повседневные хлопоты. Многие музыканты, которых я знаю и люблю, чрезвычайно сосредоточены на том, что делают, и все остальное не имеет значения.
Должен быть угар!
ДШ: Польский джаз является важной частью европейского джаза. Как его можно определить?
Кшиштоф Комеда, Фото: CAF/PAP
МУ: Сегодня это сделать сложно. Мир тесен, быстрее можно добраться из Варшавы в Нью-Йорк, чем из Пшемысля – в Щецин. Поэтому сегодня сказать, что такое Polish jazz – сложно. В 60-х на польской сцене появились выдающиеся лидеры, такие как Комеда, Тшасковский или Курилевич, и великие музыканты, такие как Намысловский, Кароляк, Станько и т. д. Тогда существовали границы, было мало контактов с внешним миром и, следовательно, меньше влияний. Тогда можно было говорить о Polish jazz, джазе, который играют поляки. Теперь все по-другому. Если сегодня выпускают пластинку в Токио, завтра она будет в Варшаве. Мир мал. Но Рolish jazz по-прежнему остается хорошим брендом. Тем более, что Warner Brothers занялась переизданием старых альбомов и одновременно выпускает альбомы молодых польских музыкантов.
ДШ: А как насчет джазовой среды в Польше?
МУ: Здесь есть много музыкантов, которые могли бы, выйдя из самолета в Нью-Йорке, сразу поехать в студию и начать записываться. Только нужно знать, куда идти. Среди молодых музыкантов это, например, Марцин Поспешальский, Михал Врублевский, конечно, Лешек Можджер, Марцин Василевский и другие.
ДШ: Вот уже 12 лет вы проводите в Польше мастер-классы Urbanator Days.
МУ: Мастер-классы и анти-лекции, потому что там никто ничему не научится. Зато может поиграть с гениальными, востребованными музыкантами. Туда, как правило, приходят люди, которые стесняются играть или не читают нот. Они приходят, чтобы поиграть. И это самое главное. Сыграв на сцене с мировыми музыкантами, они будут уверенней себя чувствовать и подумают: а ведь я тоже могу играть!
ДШ: Какие тенденции заметны среди молодых музыкантов?
МУ: Я считаю, что джаз ждет ренессанс. И он снова будет танцевальной музыкой.
ДШ: На своей странице в Facebook вы иногда пишите, что «jazz is back».
МУ: Это провокация. Есть такая поговорка среди музыкантов в Нью-Йорке. Время от времени лейбл выпускает сборники лучших композиций или серию альбомов под названием «Jazz is back» (джаз возвращается – прим. ред.) А музыканты по этому поводу шутят: «But we never went anywhere?!» (но мы, кажется, никуда не уходили? – прим. ред.). Смысл в том, чтобы напоминать людям о настоящем джазе. Есть много «ненастоящего» джаза – музыки, которая звучит как джаз, но таковым не является. И это трагедия.
ДШ: О какой музыке вы говорите?
МУ: Есть много промоутеров, которые любят авангардную импровизационная музыку и называют ее джазом. А потом люди выходят с таких концертов и говорят, что не понимают джаза. Это меня страшно раздражает. Нечего там понимать: 12 нот, 8 или 16 тактов бита. Остальное – это путешествие, тут должны работать подсознание и воображение. Это колыхание на волнах, которое Майлз назвал разновидностью грусти – «Kind Of Blue».
ДШ: Вы говорите, что джаз развивался от свинга и диксиленда до соула, r’n’b и хип-хопа. В каком направлении движется джазовая музыка?
МУ: Я не предсказатель. Мне кажется, что это зависит только от молодого поколения афроамериканцев в районе Нью-Йорка. Они укажут нам направление. Сейчас производится много электроники, и очень хорошей электроники. А настоящий джаз, конечно, был, есть и будет.
Вечно невыспавшийся
Михал Урбаняк. Фото: Адам Козак / Agencja Gazeta
ДШ: А как джаз вообще попал в вашу жизнь?
МУ: За это спасибо пропаганде американских империалистов! Дважды в день они транслировали шоу Уиллиса Коновера на волнах «Голоса Америки». Эту программу мне показали друзья. Мне было 13-14 лет (в 56-57 гг. – прим. ред.), тогда я жил в Лодзи. Так и влюбился в эту музыку. Потом начал ее записывать. А позже мама купила мне саксофон.
ДШ: На саксофоне вы научились играть самостоятельно?
МУ: Сам, со страстью. Ежедневно я слушал джаз на пластинках и в записях и играл на слух.
ДШ: Но сначала была скрипка.
МУ: Да, с шести лет. Когда мне было девять лет, я играл в костюмчике, с симфоническим оркестром, а в пятнадцать – на саксофоне, в потертых джинсах. И к тому времени я начал этим зарабатывать. Мама давала мне деньги, а я ей говорил: «Не нужно, у меня есть свои». Свои первые деньги я заработал на выпускных балах: за три вечера получил 150 злотых. До двадцати одного года мне удавалось совмещать саксофон со скрипкой, но позже, когда стал много путешествовать, на скрипку времени не осталось.
ДШ: Кто были ваши джазовые кумиры?
МУ: Прежде всего Луи Армстронг, потом появился Майлз Дэвис. О, это замечательная история. В то время, когда я ходил в школу, в Польше зарабатывали около 1500 злотых в месяц, а американский винил стоил 3500. Мама купила мне тогда Луи Армстронга. Конечно, в школе я похвастался, что у меня есть пластинка Армстронга, и тогда мой одноклассник говорит: «Слушай, брат прислал мне запись из Англии, мне “не зашло”. Не знаю, что это такое». Я взял послушать. Оказалось, что это был альбом Майлза Дэвиса «Jazz Track». Как же он мне понравился! И я поменял своего Армстронга на Дэвиса.
ДШ: В те годы джаза в Польше не было?
МУ: Был, но в подполье, потому что его было запрещено слушать и играть. Мы покупали пластинки на черном рынке или в комиссионках. В магазинах, конечно, ничего не было. Кроме того, я каждый день записывал шоу Коновера. У меня был магнитофон из Восточной Германии – он немного барахлил, но записывал. Потом я слушал записи и практиковался на саксофоне.
ДШ: Когда вы поняли, что будете играть джаз?
МУ: В пятнадцать лет. Тогда я еще хотел все совместить: в первой половине дня – классика, во второй – джаз. Утром я ходил в школу, потом в клуб «77» на улице Пётрковской в Лодзи. Этот клуб существует до сих пор, хотя внутри все поменялось. В раздевалке оставлял скрипку, брал саксофон – и на сцену. И весь вечер я был джазменом. Потом домой, а утром – снова в школу. И так почти каждый день.
ДШ: Как вы находили на все это время?
МУ: Не знаю. Но я вечно не высыпаюсь. Всю жизнь.
ДШ: Как вы вспоминаете те времена?
МУ: Замечательно! Мощное, творческое время. Была страсть, ничто больше не имело значения. Все это, конечно, на фоне фальшивого коммунизма. Все понимали, что это не по-настоящему.
ДШ: Как, по вашему мнению, звучит коммунизм?
МУ: Недавно я записал EP, называется «Dobra zmiana» («Перемена к лучшему», аллюзия на политический лозунг правящей в Польше партии – прим. ред.) Там есть песня «Red bus». Это шутливая аналогия тех времен и сегодняшних. Сегодняшняя система начинает мне напоминать коммунистическую. Все так прекрасно, так happy. Строим социализм, курва.
High fly
ДШ: Кто сыграл важную роль в начале вашей джазовой карьеры?
МУ: Прежде всего, Збышек Намысловский. Он услышал меня в Лодзи и сказал: «Играли бы вместе, если бы ты жил в Варшаве». Я тогда как раз закончил школу и подал документы в ВУЗ. На следующий день после его слов я забрал документы и перевелся в столицу. Конечно, меня ждал непростой экзамен в Высшей школе музыки (сегодня – Музыкальный университет имени Фредерика Шопена – прим. ред.), ведь я решил пойти к одному из самых известных профессоров, Тадеушу Вронскому (выдающийся польский скрипач, музыковед и педагог, профессор и ректор варшавской ВШМ, автор учебных пособий – прим. ред.), который позже преподавал в Штатах. Исполнил часовой концерт, меня приняли, после этого я взял саксофон и пошел в клуб «Hybrydy» играть с Намысловским.
Збигнев Намысловский на фестивале Jazz Jamboree, 1966. Фото: Тадеуш Вацкер/Forum
ДШ: В одном из интервью вы рассказывали о знаменитых сандалиях Намысловского. Что за история с сандалиями?
МУ: Эти сандалии побывали в Белом доме. В 62-м году мы два месяца провели в США. Нас пригласили туда, как лучший джазовый коллектив за «железным занавесом». И вдруг позвали на прием к Кеннеди. А мы, конечно, по-спортивному: короткие шорты, сандалии, «Джонни Уокер» в кармане. В таком виде пришли на мероприятие, где все в смокингах. Помню очередь около фонтана с шампанским, а мы стояли и пили виски. Ко всему прочему я совершил faux-pas. По-английски тогда я не говорил, знал только названия песен. К нам подошел первый госсекретарь и говорит: «How do you do?». А я все перепутал и отвечаю: «High fly». Позже эту ситуацию описали в «Нью-Йорк Таймс», для них это было целое событие – «коммунисты» из-за «железного занавеса» играют джаз.
ДШ: Вы помните свой первый выезд за границу?
МУ: Да. В Соединенные Штаты. Через Париж, где нас встретил Роман Полански.
ДШ: И какие были первые впечатления от Нью-Йорка?
МУ: Я не верил, что это все происходит на самом деле. Время от времени пощипывал себя, не сплю ли.
ДШ: Что вы там увидели?
МУ: Я нашел там родину. Home. Ощутил то же, что чувствую сейчас. Я провел там более сорока лет. А тогда мне было 19. Я еще раньше знал, что уеду в Штаты. Но эта поездка закрепила и подтвердила мое решение.
ДШ: Вы получили Гран-при фестиваля в Швейцарии в 1971 году и могли уехать в Бостон, но не поехали. Почему? Это было за два года до эмиграции в США.
МУ: Я не уехал только потому, что со мной путешествовал и играл весь коллектив. После того, как я отказался, американцы хотели аннулировать мою визу. Спустя два года я уехал в Нью-Йорк. Еще через год, после выпуска моего альбома в студии Columbia, я получил предложение преподавать в Беркли. А PAGART (польское арт- агентство в социалистической Польше, все выезды артистов за границу оформлялись через него – прим. ред.) потом отобрал у меня загранпаспорт, потому что Columbia не согласилась платить взносы. Американцы сказали прямо: пусть сначала вложат 100 тысяч долларов в рекламу, и мы поделимся.
Человек с большим сердцем
ДШ: Как вы познакомились с Кшиштофом Комедой?
МУ: В подвале «Pod Hybrydami» в Варшаве, на улице Мокотовской, 36, где по вечерам проходили концерты. Мы играли там со Збышеком Намысловским в нашей группе Jazz Rockers. Вообще, туда приходило много музыкантов: Тшасковский, Комеда, Станько и другие. Однажды Комеда предложил мне и Томеку (знаменитый джазовый трубач Томаш Станько – прим.ред.) сыграть вместе. Сначала мы репетировали в SPAM-е (Stowarzyszenie Polskich Artystów i Muzyków – ассоциация польских артистов и музыкантов), где проходили джемы. Готовились к турам в Копенгаген и Стокгольм. Меня тогда хотели забрать в армию. Для отмазки я притворялся, что болен эпилепсией, и иногда даже имитировал приступы. Службы удалось избежать и я продолжил работать с Комедой. Мы играли вместе два с половиной года.
Михал Урбаняк Фото: Лукаш Шеляг / Фото из архива музыканта
ДШ: Однако на пластинке «Astigmatic» вашего имени нет. Как это произошло?
МУ: В конце тура с квинтетом Комеды в Стокгольме на все заработанные на Западе деньги я купил автомобиль. В те времена в Польше он считался целым состоянием. И кто-то украл мою машину! Я вынужден был остаться в Стокгольме. Комеда вернулся в Польшу и записал альбом «Astigmatik», там должен был играть и я, но остался в Швеции, как оказалось, на целых пять лет. Даже перетянул туда Войтека Кароляка (Войцех Кароляк – известный польский джазовый мультиинструменталист, пианист, саксофонист, виртуоз игры на органах Хаммонда – прим. ред.)
ДШ: Жалеете, что вас нет на этой пластинке?
МУ: Конечно! Мы же играли эту музыку два с половиной года. Это, в принципе, была и моя музыка.
ДШ: Она больше стоит, чем автомобиль.
МУ: Сегодня – да, а в те времена – не знаю. Возможность остаться на Западе тогда стоила многого. Нельзя сравнивать это с сегодняшними ценностями. Сегодня я наверняка приехал бы в Варшаву и записал этот диск. Я вообще ни о чем не жалею – считаю, что все имело свою причину и произошло так, как должно было.
ДШ: Как вы вспоминаете Комеду?
МУ: Как замечательного, великого человека, очень чуткого, с большим сердцем. Одержимого музыкой. Последний раз видел его в Стокгольме. Я тогда написал ему письмо: «Дорогой Кшись! Прости. У меня украли машину. Я не смогу приехать. Надеюсь, что вскоре она найдется и мы снова будем играть вместе».
ДШ: Вы ее нашли?
МУ: Да. Но потом это перестало быть важным.
Don't play the music, let the music play
Михал Урьбаняк. Фото: Эугениуш Хельберт / Forum
ДШ: Как вам удавалось объединить скрипку и джаз?
МУ: Только благодаря саксофону. Я не люблю скрипку в джазе. Не-на-ви-жу! Есть несколько скрипачей, которые совершили прорыв, например, Стафф Смит, величайший скрипач, или Стефан Граппелли. Конечно, я признаю Дидье Локвуда, Жана-Люка Понти и еще нескольких молодых музыкантов. Но эта музыка для меня слишком сладкая.
ДШ: А Михал Урбаняк…
МУ: Сейчас я снова чаще играю на саксофоне, чем на скрипке. Хотя я слушаю много своих старых записей с более традиционным джазом, которые я недавно собрал в альбоме «Jazz Legend». В этой серии будет семь пластинок. Должен сказать, что тогда, в 80-е, я очень хорошо играл на скрипке настоящий джаз. Оглядываясь назад, как джазмен, могу сказать, что не стыжусь ни одной ноты. И теперь я понимаю Стефана Граппелли, который сказал мне, что ему нравилось со мной играть, потому что я не подстраиваюсь под него, в отличие от некоторых других музыкантов.
ДШ: Что это за история?
МУ: В 1992 году я организовал с ним запись. Ему было 84 года, он был очень болен и не хотел играть. Я сказал его менеджеру, что приехал в Париж специально, чтобы записаться со Стефаном. Менеджер отправил меня к нему. Граппелли поставил свои условия. Я договорился на следующий день о студии, которую он хотел, пригласил его музыкантов. Менеджер посоветовал мне заплатить ему наперед, потому что, говорит, он играет лучше, когда получит деньги. Я все это сделал и ждал его в студии. Входит Стефан, еле волоча ноги, точнее, его заводят, садится: «Что играем?». Я ему отвечаю: «Что хочешь». Он начинает «Summer Time». В этот момент у меня слезы навернулись на глаза. Эта запись сохранилась, я когда-нибудь обязательно ее издам.
ДШ: Когда скрипка в ваших руках заиграла джаз?
МУ: В Копенгагене, когда я услышал Стаффа Смита. Тогда я понял, что можно играть джаз на скрипке. В 1969-1970 я вернулся в Польшу, потому что через Швецию выехать в Штаты не мог. Здоровье у меня тогда пошатнулось: я слишком много играл, появились проблемы с саксофоном. Потом был полугодовой перерыв. Я полностью протрезвел и решил начать все с чистого листа. Начал писать музыку и взял в руки скрипку. Свой опыт игры на саксофоне я переложил на скрипку: так же строил фразы, только на другом инструменте.
ДШ: На фестивале Jazz Jamboree в Варшаве в 1972 году вы уже играли на скрипке.
МУ: Michał Urbaniac Constellation. Да.
ДШ: Люблю эту пластинку.
МУ: Я тоже. Это было натурально, по-настоящему. Музыка лилась сама собой. У меня есть поговорка: «Не играй музыку, позволь музыке играть» – «Don't play the music. Let the music play». Тогда у меня был очень хороший коллектив. У нас был свой закон: каждый может играть что хочет и когда хочет. Если у кого-то есть идея, он имеет право прервать остальных и начать свое.
ДШ: Еще в старшей школе вы готовились поехать в Москву в класс виртуоза скрипки Давида Ойстраха. И сегодня мы бы знали не Михала Урбаняка – джазмена, а Михала Урбаняка – скрипача в московском оркестре. Почему вы не уехали?
МУ: Потому что я хотел поехать в Нью-Йорк. Уже тогда, в 15 лет, я сказал маме: саксофон и Нью-Йорк! Юный антикоммунистический бунтарь решил, что будет жить в Нью-Йорке и играть джаз с самыми лучшими. Я хотел проверить, насколько мое чувство блюза и джаза – настоящее. Оказалось, что настоящее.
ДШ: Что вас привлекало в джазовой карьере?
МУ: Я не знал, что такое джазовая карьера. Я просто любил эту музыку. Тогда это было довольно популярно, потому что люди танцевали под джаз. Это было два в одном: одновременно искусство и потребительская музыка.
ДШ: Классическое музыкальное образование пригодилось вам?
МУ: По большей части, я все это уже забыл. Но не скажу, что не пригодилось. Когда начинаю писать партитуру, кое-что припоминаю. Ничего не происходит зря. Приехав в Нью-Йорк и познакомившись с этими необразованными гениями, я тоже хотел стать неучем, чтобы быть к ним ближе. Сначала я писал для них ноты. Через несколько лет я перестал писать и начал у них учиться груву и ритму – то есть самым простым вещам.
Get me this Polish fuckin` fiddler
ДШ: Самые важные встречи в вашей жизни...
МУ: Три встречи с Майлзом Дэвисом. Первая – в 1962 году в Сан-Франциско, «Black Hawk» (легендарный джаз-клуб – прим. ред.) Каждый день мы приходили в клуб, я ходил за ним по пятам. Он был для меня богом. Нас всегда сопровождал Уиллис Коновер, который повторял: «Не пытайтесь с ним заговорить. Он ни с кем не разговаривает, тем более с белыми». Для меня это было нетрудно, тогда я по-английски еще ни слова не говорил. Помню, как Майлз вышел из клуба, сел на обочине рядом с телефонной будкой, а я сидел по другую сторону. Он был в элегантном блестящем костюме. И играли тогда они блестяще.
Вторая встреча случилась в 1971 году, на фестивале в Швейцарии, на котором я получил Гран-при как лучший солист. На этом же фестивале играл Майлз, а жил он как раз напротив концертного зала, в роскошном отеле Montreux Palace. Я видел, как он перед своим концертом выходит из отеля, отдает ключи швейцару и садится в Маццератти, чтобы переехать на другую сторону улицы. Я смотрел на него, как идиот, со страстью и любовью. После его концерта, я, окрыленный фестивальным успехом, почувствовал уверенность, прошел к нему за кулисы и сказал: «Майлз, я тебя люблю!» А он мне на это: «Yeah!»
Третья встреча – в 1986-м. Я в Калифорнии, звоню продюсеру Томми ЛиПуме и узнаю от его секретарши, что он в Нью-Йорке и меня ищет. Выяснилось, что ЛиПума записывает альбом Майлза Дэвиса и Майлз пригласил меня принять участие в записи. Я в шоке, спрашиваю: «Как так?! Что он сказал?». А он сказал: «Get me this Polish fuckin` fiddler. He’s got a sound». Оказалось, что Майлз слышал меня в программе Джонни Карсона «Tonight Show», где я играл на своей электро-скрипке. Ему понравилось звучание. Продюсером этого альбома был Маркус Миллер, который до этого семь лет играл со мной. Так что я сразу собрал манатки и вернулся в Нью-Йорк.
ДШ: И раньше вы не были знакомы с Дэвисом?
МУ: Нет. Познакомился с ним только после записи, на котором был весь мой коллектив: Маркус Миллер, Бернард Райт, Ленни Уайт. Я сыграл три соло, и меня пригласили на второй день, когда должен был записываться Майлз. Захожу в студию, он стоит за стеклом. Увидел меня и показал пальцем: «Who is this?» Когда узнал, что я скрипач, вышел ко мне: «How did you play?» «I think, the way you want it». «Yeah». Подходит ко мне сзади, кладет руки на плечи: «How does it feel?» Я был так тронут, что начал плакать! Помню, как сегодня.
Он пригласил меня на концерт на следующий день в Beacon Theatre на Бродвее. Когда я пришел, Майлз спросил, где моя скрипка. Я сказал, что дома. «Come and get it». Так я сыграл с ним три концерта. Просто безумие.
ДШ: До переезда в США вы были уже известны в Европе. Помогло ли это как-то вашей американской карьере?
МУ: Нет.
ДШ: В Штатах большая конкуренция?
МУ: Не в этом дело. Просто это ничего не значит. В Нью-Йорке никто не знает европейских музыкантов, пока они не станут ньюйоркцами. Европа слушает Нью-Йорк, но Нью-Йорк не слушает Европу. Разве что, кто-то приедет и что-то покажет, или найдет на Spotify.
ДШ: Вы не боялись конкуренции?
МУ: У меня не было времени об этом думать. Вообще, таких вопросов у меня никогда не возникало. Я всегда делал свою работу. Говорят, джаз составляет лишь два процента от всего музыкального бизнеса. До сих пор я зарабатываю только джазом. Ничего другого никогда не делал.
ДШ: Вы чувствовали себя экспортером польского джаза?
МУ: Нет. Никогда. Хотя... Я никогда не скрывал, что я поляк. Но я не чувствую себя настолько связанным с этой страной.
ДШ: Если посмотреть на первые альбомы, записанные в Штатах, – «Atma», «Urbaniak», «Body English» – там присутствует польская нота.
МУ: Мы с Кароляком оба были «антинародными» и «антипольскими» пуристами и принимали только черную музыку. Но однажды я вышел на Бродвей и сказал себе: «Ты – идиот. Здесь все приезжают со всего мира и привносят в эту культуру что-то свое». Тогда я открылся. Сегодня у меня есть пятнадцать произведений с народными мотивами.
ДШ: Вы чувствуете себя польским джазменом или американским?
МУ: Американским на сто процентов. На самом деле, я чувствую себя просто джазменом. Настоящим джазменом. Хотя я не против, пусть считают американским.
ДШ: Вы играли не только с Майлзом Дэвисом.
МУ: О, да! Я играл со многими выдающимися музыкантами. Например, гитарист Джордж Бенсон играл на моих концертах «Extravaganza» в «Studio 54» в 1985 году. Это был забавный случай. За пару месяцев до этого я заглянул в клуб «Blue Note», где у Бенсона был концерт. Он предложил мне сыграть вместе и я согласился. Выступал с ним три дня подряд. Оказалось, это были какие-то благотворительные вечера для Африки, а я и не подозревал об этом. Две недели спустя звонит мой спонсор с предложением организовать концерт «Extravaganza». Конечно, я предложил свою команду: Маркус Миллер, Бернард Райт, Ленни Уайт, Кенни Киркланд. Подумал, что раз уж у нас есть спонсор, стоит пригласить и Джорджа Бенсона. Позвонил ему узнать, сколько это будет стоить. Он говорит: «Ты играл на моих концертах, а я буду играть на твоих». И выступал совершенно бесплатно.
Главное – оставаться собой
Михал Урбаняк и группа Urbanator в Кракове. Фото: Матеуш Скварчек / Agencja Gazeta
ДШ: Уиллис Коновер назвал вас одним из лучших джазменов в мире. В чем причина вашего успеха в Штатах?
МУ: Это просто. Безусловно, талант. Но в остальном – работа, работа и еще раз работа. Шестьдесят лет я путешествую и всегда все делал сам. Теперь у меня есть помощники, мне они уже необходимы. Но раньше все футляры с инструментами я носил сам. Однажды я один оказался в аэропорту с девятнадцатью ящиками. У моей группы был тот же рейс, но не было мест, и мне пришлось все инструменты погрузить самому. Я никогда не боялся работы.
ДШ: Вы слушаете свои альбомы?
МУ: Да. В последнее время переслушиваю свои старые записи. И некоторые действительно выдерживают испытание временем. Я счастлив, что записал эти альбомы и что был такой период в моей жизни.
ДШ: Какую музыку вы слушаете, кроме своей?
МУ: Чтобы доставить себе удовольствие, слушаю ритм-энд-блюз, соул, все, что сделал Куинси Джонс, а еще – любимых рэперов. Кертиса Мэйфилда и «The Isley Brothers». Я даже сделал несколько их римейков и пожалуй, продолжу, потому что это музыка сердца!
ДШ: Чем отличается слушатель в США от слушателя в Европе?
МУ: В Европе люди слишком много думают о музыке. Они думают, слушая. А в Штатах не думают, а просто наслаждаются. И это главное отличие. Для меня главное – чувствовать музыку пальцами.
ДШ: Крики, аплодисменты на концерте помогают или раздражают?
МУ: Это круто. Ларри Кориелл, с которым я играл три с лишним года, не слыша аплодисментов после своего соло, поворачивался ко мне и говорил: «Здесь нас не любят». На это я отвечал ему: «Fuck you!» Это идиотизм! Нельзя ждать аплодисментов после каждого соло. Музыку играют не ради аплодисментов. Это не цирк.
ДШ: Вы думаете о слушателях, когда пишете музыку? Понравится ли она? Поймут ли ее?
МУ: Это невозможно. Об этом можно думать либо «до», либо «после». Но, как правило, «до» не получается. Разве что музыку заказывают, например, для фильма. Обычно сперва возникает идея, потом ты ее реализуешь, остальное не важно.
ДШ: Вам снится музыка?
МУ: Ой, да. Я просыпаюсь в четыре утра, лечу к компьютеру, чтобы записать мысль, проходит время, смотрю на часы, а уже десять, мне нужно бежать на встречу. Музыка со мной двадцать четыре часа в сутки. Это одержимость. Как и все в моей жизни – преувеличение и одержимость.
ДШ: И напоследок: что главное в джазе?
МУ: Правда. Так же, как и в жизни. Главное – оставаться самим собой. Быть настоящим. Люди наслаждаются музыкой только тогда, когда я сам наслаждаюсь игрой. Других вариантов нет.
