Я выбираю свободу... Александр Галич и Польша

aleksander_galicz-forum.jpg, default, Александр Галич, 1970. Фото неизвестного автора / частная коллекция / Forum

Выдающийся русский поэт, бард и диссидент Александр Галич никогда не бывал в Польше, однако его песни и стихи очень любила польская интеллигенция, которая читала Галича в самиздате и слушала его голос в эфире независимых радиостанций и на магнитофонных пленках, контрабандой проникавших в ПНР. Для Галича Польша и поляки тоже не были чужими. О польских мотивах в творчестве поэта, связях с Польшей и польской культурой, а также об истории польских переводов его произведений рассказывает Игорь Белов.

Thumbnail — Александр Галич, 1957-58. Фото: Алексей Бойцов / SPUTNIK / East News

Михал Ягелло, один из польских переводчиков Александра Галича, называл его «третьим праведником», подразумевая под первыми двумя Окуджаву с Высоцким и как бы сетуя, что Галич не так известен в Польше, как эти двое. В некоторой степени это правда, но Галичу повезло в другом – его слушали лучшие люди страны, представители польской оппозиционной интеллигенции, и это был очень внимательный, умный и преданный слушатель, с которым поэт мог вести заочный диалог. Галич был своего рода камертоном гражданской совести русских и поляков, недаром сквозная тема его песен – усталость от конформизма и борьба с ним в самом себе, выдавливание раба, причем не по капле, а по полной программе. «По капле – это на Капри,/ а нам подставляй ведро», – пел он в одной из самых известных своих песен.

Удивительна его судьба, показывающая, как круто могут изменить человеческую жизнь поэзия и совестливое служение ей. В самом деле, что заставило популярного советского сценариста и драматурга, автора сценария культовой советской комедии «Верные друзья», бонвивана, любителя дорогого коньяка, дамского угодника, наслаждавшегося успехом, роскошью и всеми привилегиями режимного советского писателя, взять в руки гитару и запеть вдруг совершеннейшую крамолу? «Я был благополучным советским холуем, – вспоминал Галич, – И я понял, что больше так не могу».

Picture display

standardowy (864px desktop)

Александр Галич и Юрий Любимов, Москва, 1964. Фото: Алексей Бойцов / SPUTNIK / East News

Picture image

aleksander-galicz-en2.jpg

Начав писать отчаянно смелые песни, он сжег за собой мосты. Концерты Галича запрещались (официально на сцене в СССР он выступил всего один раз, на фестивале бардовской песни в новосибирском Академгородке в 1968 году, вызвав своей песней «Памяти Пастернака» переполох среди партийного начальства), его исключили из Союза писателей и Союза кинематографистов, травили и преследовали, и в конце концов вынудили эмигрировать. Автор «Принцессы с Нижней Масловки» и «Королевы материка» осмелился бросить вызов системе, и это был очень деятельный вызов – известно, что Галич не слишком любил термин «диссидентство» (то есть «инакомыслие») и предпочитал ему французское слово «resistance» («сопротивление»). Его песня «Петербургский романс» с рефреном «Можешь выйти на площадь, / Смеешь выйти на площадь, / В тот назначенный час?!» появилась за два дня до знаменитой демонстрации 25 мая 1968 года, когда восемь смельчаков, среди которых была Наталья Горбаневская, вышли на Красную площадь, протестуя против вторжения советских войск в Чехословакию. А припев из «Бессмертного Кузьмина» – «Граждане, Отечество в опасности! / Наши танки на чужой земле!» – стал вновь актуальным весной 2014 года, во время аннексии Крыма.

Галич не обладал выдающимися вокальными данными, да и его игру на гитаре нельзя назвать чудом музыкальной техники. Сам он отшучивался: «Ничего страшного, нам и так слишком долго врали хорошо поставленными голосами». Но удивительным образом с появлением в начале 60-х годов советской авторской песни, а также феномена американских песен протеста, связанного с именами Боба Дилана и Пита Сигера, вдруг перестало иметь значение, насколько у исполнителя красивый голос. Важно стало другое – чувствует ли слушатель, что этот голос говорит ему правду. И аудитория Галича, как советская, так и польская, сразу понимала – этот голос не лжет.

Иррациональная любовь

Picture display

standardowy (864px desktop)

Александр Галич и Петр Капица, 1970. Фото: Алексей Бойцов / SPUTNIK / East News

Picture image

galicz-en-zbiorowe.jpg

В начале 1977 года, меньше чем за год до гибели, Александр Галич дал большое интервью польской редакции радио «Свободная Европа», где обмолвился о своей «иррациональной любви к Польше». Возможно, это был зов крови – Галич, называвший себя «русским поэтом еврейского происхождения», по материнской линии был потомком польских евреев из Лодзи, носивших фамилию Векслер. В Россию Векслеры перебрались в конце XVIII века, когда императрица Екатерина II разрешила евреям въезд в Россию, и поселились в Екатеринославе – там и родилась мать поэта, Фейга Векслер. Испытал Галич и влияние польской культуры. «Я очень рано научился читать, – вспоминал он, – и одной из первых книжек, которые я прочитал, был роман Сенкевича „Огнем и мечом”. Затем я прочитал его роман „Quo vadis”, прочитал украдкой, потому что взрослые считали, что это чтение не для меня. Так что мои отношения с Польшей начались довольно рано. А потом наступил период любви к Шопену. Интерес к Польше – стране, которую я никогда не видел, и которую, скорее всего, никогда не увижу – я сохранил на всю жизнь».

Любопытно, что Польша упоминается в первом опубликованном стихотворении Галича, точнее, тогда еще не Галича (этот псевдоним появится много позже), а 14-летнего Саши Гинзбурга. 23 мая 1932 года газета «Пионерская правда» напечатала его стихотворение «Мир в рупоре», написанное под явным влиянием Маяковского и рассказывающее о том, как юный пионер мастерит ламповый радиоприемник: «По серой доске егозил рубанок, / Вгрызаясь в дерева плотную толщу, / Чтоб завтра здесь пионер Туpкестана / Услышал далекий голос из Польши. / И если тот же горячий pупоp / Крикнет, волны эфиpа меpяя: / „А ну! Скажи-ка, Реймиз Аpупов, / Что ты сделал для пионерии?”». Конечно, от этих наивных ученических строк до прославленных «Облаков» и «Тонечки» была целая жизнь, однако на стихи юного Саши Гинзбурга обратил внимание известный советский поэт Эдуард Багрицкий, что впоследствии помогло юноше поступить в литературный институт.

Голос с магнитофонной пленки

Picture display

standardowy (864px desktop)

Поэт Александр Галич (в центре) в гостях у актеров Марии Мироновой (справа) и Александра Менакера (слева), 1968. Фото: RIA Novosti / SPUTNIK / EAST NEWS

Picture image

galicz-ria_novosti-en.jpg

В Польше Галичу так никогда и не довелось побывать – по вполне понятным причинам. Во второй половине 60-х и начале 70-х годов, когда его записи уже вовсю слушала польская оппозиционная интеллигенция, опальный бард был невыездным, а после эмиграции в 1974 году путь в страны соцлагеря для него был закрыт. Зато некоторые польские артисты и писатели бывали на его подпольных домашних концертах, еще когда Галич жил в Москве. Вот как вспоминал один из таких концертов Станислав Лем, посетивший Москву в октябре 1965 года: «Меня привели в какую-то московскую квартиру. Может, к моей переводчице Ариадне Громовой. И там пел Галич. Он снял и положил на стол телефонную трубку, чтобы в какой-то другой русской квартире могли услышать, как он поет». На самом деле, как утверждают другие очевидцы этой истории, Галич снял трубку, чтобы заблокировать гэбэшную прослушку.

Но, конечно, большинство поляков в то время знакомились с песнями Галича благодаря контрабандным магнитофонным записям его домашних концертов (сегодня бы их назвали квартирниками). «Бард Солидарности» Яцек Качмарский, испытавший огромное влияние Высоцкого и Галича, в эссе «Głosy z taśmy» («Голоса с магнитофонной пленки») так описывал этот аудиофеномен: «Запись, ничем не напоминающая студийную, затертая из-за многократного переписывания на плохой аппаратуре. Смех и разговоры слушателей, звон стекла, неожиданный звонок телефона, а на первом плане гитара, как правило, ненастроенная, и голос. Голос, а значит, то, что важнее всего – слова. Так я и услышал их в 60-е: Александра Галича, Булата Окуджаву и Владимира Высоцкого. И я никогда не скрывал – я стал самим собой во многом благодаря этим трем русским бардам».

Маки, маки на Монте-Кассино

Picture display

standardowy (864px desktop)

Польские солдаты во время битвы при Монте-Кассино в 1944 году. Фото из книги Мельхиора Ванковича "Битва за Монте-Кассино", Рим, 1947 / wikipedia

Picture image

monte-cassino-polacy.jpg

Галич не раз признавался, что героическая польская история всегда по-особенному волновала его. В декабре 1968 года он пишет песню «Баллада о вечном огне», в которой переплелись главные трагические линии польских и еврейских судеб времен Второй мировой войны – Освенцим, польское Сопротивление и кровопролитная битва под Монте-Кассино:

Как нас черным огнем косило,
В той последней слепой атаке...
«Маки, маки на Монте-Кассино»,
Как мы падали в эти маки!..

Знание польской истории сподвигло Галича стать одним из инициаторов заявления российских диссидентов и деятелей культуры «Мера ответственности» в 1975 году, к годовщине вторжения Красной армии в Польшу в сентябре 1939-го. Кроме Галича, письмо подписали Иосиф Бродский, Андрей Сахаров, Наум Коржавин, Андрей Синявский и многие другие, обратившиеся к полякам со словами покаяния за тяжкие грехи перед Польшей. Были в этом письме и такие слова: «...полностью осознавая свою ответственность за прошлое, мы сегодня все же с гордостью вспоминаем, что на протяжении всей, чуть ли не двухвековой борьбы Польши за свою свободу, лучшие люди России – от Герцена до Толстого – всегда были на ее стороне. (...) Мы глубоко убеждены, что в общей борьбе против тоталитарного насилия и разрушительной лжи между нами сложится совершенно новый тип взаимоотношений, который навсегда исключит какую-либо возможность повторения ошибок и преступлений прошлого. И это для нас не слова, а кредо и принцип».

Кадиш

Picture display

standardowy (864px desktop)

Януш Корчак вместе с воспитанниками и сотрудниками «Дома сирот» в летнем лагере «Маленькая роза», Вавер (ранее пригород Варшавы, ныне — район Варшавы Марысин Ваверски), 1938 г.; оригинальные негативы хранятся в Израиле, в доме-мемориале борцов гетто «Бейт Лохамей ха-геттаот». Фото: Центр документации и исследований жизни и деятельности Януша Корчака Korczakianum

Picture image

Janusz Korczak wśród wychowanków i pracowników Domu Sierot na koloni letniej DS "Różyczka", Wawer (wtedy pod Warszawą, dziś Marysin Wawerski), 1938; ; oryginalne odbitki znajdują się w Izraelu, w Ghetto Fighters’ House., fot. Ośrodek Dokum…

Историю уничтожения нацистами варшавского гетто Галичу в январе 1948 года поведал известный советский режиссер, актер и общественный деятель Соломон Михоэлс. Случилось это за день до рокового отъезда Михоэлса в Минск, где он был убит сотрудниками НКВД по личному распоряжению Сталина. Убийство замаскировали под автокатастрофу. В своей книге «Генеральная репетиция» Галич вспоминал, как Михоэлс, не в силах сдержать слез, показывал ему в своем кабинете полученные из Польши документы и фотографии, рассказывающие о восстании в варшавском гетто:

Прощаясь, он задержал мою руку и тихо спросил:
– Ты не забудешь?
Я покачал головой.
– Не забывай, – настойчиво сказал Михоэлс, – никогда не забывай!

Галич не забыл. В 1970 году он создал поэму «Кадиш» (кадиш – это еврейская поминальная молитва) – удивительный сплав поэзии, прозы и песенного жанра, где есть и баллады, и детские песенки, и даже блюз, а слова льются и сверкают, подобно ртути. Поэма была посвящена памяти выдающегося польского писателя и педагога Януша Корчака, добровольно отправившегося со своими воспитанниками-сиротами в газовую камеру Треблинки. Каждая часть поэмы – пронзительный шедевр, как, например, история Петра Залевского, инвалида войны, работавшего сторожем в Доме сирот и расстрелянного за отказ покидать гетто:

Они спросили: «Ты поляк?»
И он сказал: «Поляк».
Они спросили: «Как же так?»
И он сказал: «Вот так».
«Но ты ж, культяпый, хочешь жить,
Зачем же, черт возьми,
Ты в гетто нянчишься, как жид,
С жидовскими детьми?!
К чему, – сказали, – трам-там-там,
К чему такая спесь?!
Пойми, – сказали, – Польша там!»
А он ответил: «Здесь!»

Люди, близко знавшие Галича, вспоминали, что он носил на груди магендовид («звезду Давида»). Галич комментировал это так: «...для меня магендовид – это знак причастности к судьбам тех, кто страдал в варшавском гетто, погибал в Освенциме и Треблинке. Магендовид – это память о них. Пепел Клааса, как говорится... Только не пепел Клааса, а магендовид стучит в мое сердце». Стучит и в сердце читателя в поэме «Кадиш»: «Уходят из Варшавы поезда, / И скоро наш черед, как ни крути. / Ну, что ж, гори, гори, моя звезда, / Моя шестиконечная звезда, / Гори на рукаве и на груди».

Но серьезный разговор об историческом прошлом, особенно если его заводит поэт, невозможен без обращения к современности, и в поэме «Кадиш» так и происходит. Возможно, современному читателю будут не вполне понятны строки поэмы:

Не возвращайтесь в Варшаву,
Я очень прошу Вас, пан Корчак!
Вы будете чужеземцем
В Вашей родной Варшаве!

Однако современникам Галича, знавшим политический контекст, все было ясно. «Кадиш» появилась два года спустя после отвратительной антисемитской кампании, развязанной властями социалистической Польши в ответ на мартовские студенческие волнения 68-го. В результате масштабной травли Польшу в тот год покинули около 13-ти тысяч евреев — примерно половина еврейского населения страны. Поэтому, когда Галич писал «Пан Корчак, не возвращайтесь! / Вам стыдно будет в этой Варшаве», он, разумеется, имел в виду современную ему Варшаву, где с Гданьского вокзала уходили поезда с «мартовскими эмигрантами».

Такие аллюзии не остались без внимания советской цензуры. Тогдашний редактор журнала «Новый мир» Александр Твардовский, известный либеральной редакционной политикой, очень хотел напечатать поэму, однако цензоры требовали убрать из текста заключительный фрагмент со словами «Не возвращайтесь в Варшаву, пан Корчак...». Твардовский умолял Галича согласиться, однако тот был непреклонен, поэтому поэма так и пролежала «в столе» «Нового мира» и при жизни автора на его родине не издавалась.

Галич по-польски

В отличие от Окуджавы и Высоцкого, у которых в ПНР выходили пластинки и книги, Галич в социалистической Польше оставался глубоко подпольным. Впрочем, справедливости ради упомянем об одном исключении: в 1954 году, за восемь лет до того, как Галич написал свою первую песню и бесповоротно изменил свою жизнь, в Польше была переведена, издана и поставлена его пьеса «Вас вызывает Таймыр», классический советский водевиль, в свое время принесший Галичу всесоюзную известность. Однако с тех пор, как Галич стал Галичем — бунтарем, диссидентом и поэтом-«антисоветчиком», ни о каких официальных публикациях и изданиях в ПНР не могло быть и речи.

Зато о Галиче не забывала независимая польская печать. Спустя полгода после его гибели в Париже в результате несчастного случая, в пятом номере парижской «Культуры» за 1978 год, знаменитого журнала польской эмиграции, редактируемого Ежи Гедройцем, вышла статья поэта и переводчика Юзефа Лободовского «Эпитафия Александру Галичу», а также его перевод поэмы Галича «Кадиш». Так что Лободовский по праву считается первым переводчиком поэзии Александра Галича на польский язык.

История же появления первой поэтической книги Галича на польском такова. В середине 80-х годов польская писательница Лариса Зайончковская-Мицнер, известная как автор популярных детективных романов, выходивших под псевдонимом Барбара Гордон, но при этом активно сотрудничавшая с самиздатом, работала над переводом автобиографического романа Евгении Гинзбург «Крутой маршрут. Хроника времен культа личности». Ее сын, поэт Петр Мицнер, как раз в это время побывал в Париже, где встречался с Натальей Горбаневской, которая и подарила ему книгу стихов и песен Галича. Неудивительно, что Ларисе Мицнер книга показалась во многом созвучна настроению и атмосфере «Крутого маршрута» – так или иначе, она взялась за переводы стихов и песен Галича, хотя и не была знакома с его записями. Впрочем, это обстоятельство никак не сказалось на качестве переводов: тексты Галича отлично выдерживают «испытание бумагой» – не такое уж частое явление в мире авторской песни. Филигранные переводы Ларисы Мицнер прошли редактуру прославленного польского переводчика русской литературы Анджея Дравича, и в 1985 году некоторые из них были напечатаны в подпольном варшавском журнале «Karta» (№3). Это были песни «Аве Мария», «Ночной дозор», «Плясовая», «Колыбельный вальс», «Песня о синей птице», «Старательский вальсок» (известную также как «Молчание – золото» с ее знаменитым припевом «Промолчи – попадешь в палачи») и «Я выбираю свободу», которым был предпослан обширный комментарий переводчицы под названием «Слово о Галиче».

А спустя год люблинское независимое издательство «Fundusz Inicjatyw Społecznych» («Фонд общественных инициатив»), возглавляемое Томашем Петрасевичем, выпустило книгу стихотворений и песен Галича «Kocham Was, ludzie» («Я люблю вас, люди», цитата из песни «Признание в любви») в переводе Ларисы Мицнер – и на страницах «Карты», и в книге «Я люблю вас, люди» она выступала под псевдонимом Мария Тщинская, поскольку для официального польского литератора публикации в системе подпольных издательств, носившей название «drugi obieg» (дословно «второе обращение»), могли иметь самые серьезные последствия.

В 1989 году наступили новые времена, и запрет на Галича в Польше был самым естественным образом снят. Меньше чем за месяц до исторической победы «Солидарности» на парламентских выборах и падения коммунизма, появилась первая публикация о Галиче в официальной прессе: 11 мая 1989 года варшавский студенческий еженедельник «Politechnik» напечатал статью Славомира Зигмунта «Александр Галич: русский Гомер». Вскоре начали появляться новые переводы, публикации, книги – Галича переводили на польский Виктор Ворошильский, Станислав Баранчак, Михал Ягелло. Так Александр Галич стал частью польской культуры.

Почему же творчество Галича оказалось столь созвучным идеям и настроениям передовой польской интеллигенции? В ироничной и грустной песне с длинным названием «Баллада о стариках и старухах, с которыми я вместе жил и лечился в санатории Областного совета профсоюза в 110 км от Москвы», Галич замечает: «И живем мы в этом мире послами не имеющей названья державы...». С этим трудно поспорить, учитывая, что все мы вышли из Хаоса и носим в себе этот метафизический бэкграунд, не зная толком, как им распорядиться. Но все же держава Галича имеет вполне определенное название. Имя ей – Свобода. О ней он пел, о ней мечтал и боролся за нее:

Сердце мое заштопано,
В серой пыли виски,
Но я выбираю Свободу,
И – свистите во все свистки!
Я выбираю Свободу –
Но не из боя, а в бой,
Я выбираю свободу
Быть просто самим собой.

Страна под названием Свобода, казалось бы, всегда рядом – не нужно покупать билет на поезд или самолет, чтобы там оказаться. Однако забыть дорогу туда очень легко: достаточно потихоньку начать мириться с насилием, ложью и несправедливостью. Именно об этом – лучшие песни и стихи Александра Галича.

Язык Russian