Отечественный читатель впервые познакомился с творчеством Ружевича в «оттепельном» 1956 году, когда в журнале «Иностранная литература» появилось его большое стихотворение (или, если угодно, маленькая поэма) «Старая крестьянка идет берегом моря» в переводе Александра Голембы. Стихи эти своей кинематографической наглядностью, поэтической сдержанностью и вниманием к «маленькому» человеку напоминали тогдашнее итальянское кино «неореализма». Собственно, это и был неореализм, только в поэзии. А в 1963 году в Москве вышел первый сборник стихов Ружевича на русском языке. Назывался он «Беспокойство». И хотя рецензенты книгу почти не заметили, в советской поэтической среде резонанс она вызвала немалый. «Пожалуй, ни одна переводная книга зарубежного поэта на моей памяти не производила на московских стихотворцев столь сильного впечатления», — вспоминал спустя годы поэт и переводчик Владимир Британишский. Почему же книга никому в России не известного польского поэта наделала столько шуму?
Дело в том, что развитие авангарда в русской поэзии оказалось насильственно прервано еще в 1930-е годы грубым насаждением доктрины соцреализма, а также сталинскими репрессиями. На фоне официальной советской поэзии ружевичевская поэтика казалась чем-то совершенно неслыханным, вызывающим и абсолютно авангардным. Ведь это был свободный стих, верлибр, вытесненный в Советском Союзе практически в подполье. Да и стиль — сдержанный, не срывающийся на крик, суровый, парадоксальный — не имел ничего общего с тем, к чему привык широкий советский читатель.
Тадеуш Ружевич, 1948, фото: Бенедикт Ежи Дорис / Biblioteka Narodowa Polona
Но самое главное, что и для польской поэзии, многое повидавшей в первой половине XX века, Ружевич оказался абсолютным новатором, революционером, радикально и навсегда изменившим характер польской поэтической речи. Уже в своих первых вещах он решительно распрощался с регулярным классическим стихосложением и стал писать абсолютно свободные в ритмическом отношении стихи без всякой рифмовки. Ритм там, безусловно, был — но внутренний, трудноуловимый. Во время Второй мировой 23-летний Ружевич был партизаном, воевал в подпольной Армии Крайовой. Из подполья он вышел с ясным осознанием того, что после кошмаров войны необходимо найти новый поэтический язык. В сущности, это была полемика со знаменитым тезисом Теодора Адорно: «После Освенцима нельзя писать стихи». Своей поэтической манерой Ружевич как бы утверждал: «После Освенцима можно писать стихи, но делать это нужно по-другому». Например, так:
