Мужской взгляд
Статистика утверждает, что среди поэтов межвоенного двадцатилетия женщины составляли десять процентов. Когда просматриваешь их краткие биографии, оказывается, что каждая — жена, сестра, дочь, подруга или знакомая какого-нибудь литератора. Мужчины часто ведут независимое существование (на страницах энциклопедий, но не в реальной жизни). Чтобы сломать патриархальную модель поэтических групп того периода, женщина должна была быть по меньшей мере талантливой (предполагалось, что если она даже усвоит законы мастерства, то все равно их не преступит), хорошо образованной (на самом деле первое такое поколение во главе с Зузанной Гинчанкой и Анной Свирщинской дебютировало в 30-х годах XX века и позже), а вдобавок еще отважной и бескомпромиссной. Словом — «мужественной» в своем творчестве. Если она к тому же отличалась красотой, то вполне могла рассчитывать на благосклонность мужчин. Несколько женщин в этом весьма преуспели. Но они играли по другим правилам.
И если со скамандритами еще нетрудно связать имена женщин (Мария Павликовская-Ясножевская, Казимера Иллакович или муза поэтов и декламатор их произведений Мария Морская), то в авангардистских течениях они практически не упоминаются. Исследовавшая эту проблему Агата Завишевская отмечает, что высокий уровень формального сознания (в т.ч. верлибр, метафора как основное выразительное средство), а также интеллектуальная дисциплина и эмоциональная сдержанность для большинства женщин, писавших в то время, были недостижимы.
Но «большинство» — не значит «все». Обычно их называли «единачки» („jedynaczki”) — как называют единственную дочь в семье. Так, у Краковского авангарда, с его всесторонней поэтической программой, все же была Миля Элинувна. Злые языки могли бы, наверное, назвать ее внебрачной дочерью Тадеуша Пейпера, поскольку он в то время был единственным, кто ценил ее творчество. Аналогичное отношение к женщинам демонстрировала и варшавская литературная группа «Квадрига», считавшаяся Вторым авангардом. Членами «Квадриги» были Нина Рыдзевская и Эльжбета Шемплинская-Соболевская, хотя обе они скорее заслуживали наименования аутсайдеров.
16 негативов и одна фотография
Миля Элинувна была единственной женщиной, связанной с группой краковских авангардистов. С полной уверенностью о ней можно сказать только то, что она существовала. Вопросительных знаков в ее биографии множество. Когда она жила? Судя по тому, что Тадеуш Пейпер упоминал о шестнадцатилетней Элинувне, которая вступила с ним в переписку вскоре после выхода первого номера журнала «Zwrotnica» («Железнодорожная стрелка»), приблизительная дата ее рождения — 1907 год. Согласно неподтвержденным данным, она погибла в варшавском гетто, но в Еврейском историческом институте никаких сведений об этом нет. В воспоминаниях одного из основателей литературной группы «Метеор» Марьяна Пехаля можно найти кое-какие подробности. К примеру, то, что она жила в Варшаве — сначала на улице Лешно, а затем на Электоральной — и была дочерью часовщика. В архивах поэта имеется также ее фотография 1928 года. Единственная. На снимке—молодая женщина с девичьим лицом, живым, проницательным взглядом, пухлыми губами, темными, коротко стриженными волосами, подчеркивающими линию скул.
Остальные дошедшие до нас документы — уже работы самой Элинувны: проекты театральных костюмов для пьесы Пейпера «Szósta! Szósta!» («Шесть часов! Шесть часов!»), эссе, воплощающие программные линии Краковского авангарда (и льстящие его лидеру), стопка писем к Ялю Куреку (в которых она писала об изучении философии и о своем одиночестве в литературной среде) и стихи — всего шестнадцать, большей частью эротические.
Флирт поэтессы с литературой продолжался неполных шесть лет. Он начался в марте 1927 года, а закончился в октябре 1932 в Кракове, на страницах журналов «Zwrotnica» и «Linia», соответственно. В тот же период Элинувна была связана с лодзинским «Метеором», выпустившим в столице три номера одноименного журнала. Но при этом всегда хранила верность Пейперу, с которым у нее завязался интеллектуальный роман. Плодом этой связи стала ее поэзия — интимный ответ женщины на исключительно мужской взгляд на мир или, по словам Анджея Васкевича, негатив творчества патриарха авангарда.
С одной стороны, Пейпер:
ты, лист бумаги, который я испишу
[«Обнаженная»]
и
Отпечатаюсь в тебе, как литера в бумаге
[«Я, ты»]
С другой стороны — Элинувна, использующая свойственную любовной лирике своего наставника аналогию эротического акта и работы писателя:
та книга драгоценная, что была во мне,
меня сделала книгой, что никто не пишет.
[«Книга»]
Хотя оба они перемещаются в границах одних и тех же топосов (лист бумаги, сон, запах кожи или тела, тень, ночь), их подход, как правило, противоположен. Если у Пейпера мы видим действие, у Элинувны — ожидание, завершающееся разочарованием. Если он лишает права голоса женщину, она точно так же поступает с мужчиной. Он наблюдает, она убегает или кокетничает.
Есть и совпадения. Когда поэт бросает обвинение: «Швея снов очи дня задвигаешь сонными веками тени / открытые очи дня» («На помосте»), поэтесса признается: «А я короткая ночь, я, короткая тень маяка» («Голод»). В других произведениях Элинувна воплощает такие принципы поэтики Пейпера, как регулярные отдаленные рифмы и псевдонимизация реальности — например, любовного акта: «поцелуем кровавым рассвета небо / землю раскрыло» («Крик петухов»). Но она это делает, чтобы описать различные эмоциональные состояния, переживания женщины. Таким образом, в поэзии Элин преобладают интимность, откровенность и прежде всего — одиночество:
Веер из белых квадратов
Печать обещаний древесной бумаги,
Мы с тобою в жилище чисел
Четных — парных — и одиноких, как иные
Надежды (…)
[«Календарь»]
Если повторить за участниками «Звротницы», что Элин — не более чем ученица Пейпера, то необходимо добавить, что при этом она поразительно смелая. А соглашаясь с Яном Бженковским и Юлианом Пшибосем, что ее стихи «бесцветны», нельзя забывать об оттенках серого. Заявив, что «в своем творчестве она, как никто другой, приближается ко мне, сохраняя при этом всю свойственную ей индивидуальность воображения», Пейпер заткнул рот критикам своей протеже. Причем настолько эффективно, что Януш Славинский в своей знаменитой работе о поэтическом языке Краковского авангарда вообще обошел молчанием существование поэтессы. Когда в 1970-х годах снова вспоминают ее стихи, Ярослав Ивашкевич задается вопросом:
А таинственная Элинувна, от которой ничего не осталось, о которой никто ничего не помнит и никто ничего не говорит, — не самая ли это прекрасная и, в любом случае, не самая ли грустная сказка нашей поэзии?
Город совы из Мокотова
Нина Рыдзевская, фот. из свободного доступа
«Это была интересная (…) брюнетка слегка за двадцать, с заметной склонностью к полноте, с несколько экзотичной, восточной внешностью», — так описывал Нину Рыдзевскую в своей книге «Chmurnie i durnie» («Ворчуны и балбесы») Станислав Рышард Добровольский. Возможно, он был тайно в нее влюблен. У нее были большие темные глаза, и друзья прозвали ее совой. Собратьям по перу она запомнилась как скромная, спокойная, но самостоятельная женщина. Нина долго оставалась «единственной дочерью Квадриги», пока на горизонте не появилась Эльжбета Шемплинская-Соболевская (о ней чуть позже).
До войны Рыдзевская писала стихи (переведенные на немецкий, французский, венгерский, финский и латышский), после войны — только повести о кашубских рыбаках и шахтерах (для этого она нанялась на работу в шахту). А помимо этого, делала радиорепортажи и создавала разнообразные варианты своей биографии. Она родилась дважды: 16 февраля 1902 и 1906 года. По всей вероятности, в Варшаве, где-то на Мокотове. Скорее всего, в неимущей семье. А вот дальше имеются четыре разные версии: 1) отец умер, когда ей было три года, а мать снова вышла замуж; 2) после Первой мировой войны она осталась сиротой, и ее удочерила семья Рыдзевских; 3) она выросла с родными отцом и матерью; 4) она родом из Грузии, а родители погибли во время Октябрьской революции. В пользу последнего варианта может свидетельствовать ее второе имя — Заира, тип внешности и любовь к грузинскому купцу, ставшему впоследствии ее мужем, — Аслан-Беку Барасби Байтугану (связь с ним перечеркнула все шансы Рыдзевской на членство в Польской объединенной рабочей партии). Она несколько раз меняла место жительства и в конце концов поселилась в Щецине. 3 февраля 1958 года Нина Рыдзевская скончалась от сердечного приступа.
Чтобы оплатить учебу, Рыдзевская с десяти лет зарабатывала репетиторством по чтению и письму. Свои первые произведения она записывала на официальных бланках в бюро Капитула ордена Virtuti Militari. Ее самое первое — и самое знаменитое — стихотворение вызвало громкий скандал. Опубликованная в журнале сторонников Пилсудского «Мадонна нищих» (1927) восстановила против нее эндеков (национал-демократов) и католиков. В доносе министру юстиции Рыдзевскую обвинили в богохульстве, забыв о романтической (Адам Мицкевич) и младопольской (Ян Каспрович) традициях «ссориться с Богом». Для преступницы требовали тюремного заключения, хотя некоторые склонялись к тому, чтобы числить это произведение по разряду графомании. Поэтесса не предстала перед судом благодаря протестам литературного сообщества (в т.ч., Юлиуша Кадена-Бандровского, Казимеры Иллакович и Константы Ильдефонса Галчинского), а также читателей — стихи выиграли плебисцит на лучшее поэтическое произведение. Но самой большой популярности добилась не Рыдзевская, а «Квадрига», на членство в которой претендовала поэтесса.
С варшавской поэтической группой Рыдзевская сотрудничала в 1928–1930 годы, после чего переключилась на прозу. Стихи того периода были включены в ее единственный сборник «Город», после которого Рыдзевскую стали ассоциировать с течением социальной поэзии. Хотя тогдашние критики рассматривали произведения молодой поэтессы в контексте женской поэзии (а не поэзии в целом), они отмечали, что талант Рыдзевской превосходит общий уровень «Квадриги», и говорили о «свежем взгляде» и «здоровом понимании эмансипации».
В цикле «Город» поражают экспрессионистские и футуристические тона, он весь пропитан мраком, нищетой и разрушением:
Наш мир как нутро раскаленного черного цеха.
Набрякшие вечера пугают дождями и ветром...
По словам Яна Маркса, цикл вызывает в памяти образы из «Отверженных» Виктора Гюго, в нем звучат отголоски Бодлера. Автор поражает воображение читателей городскими сценками, которые слагает в духе баллад. И если, несмотря на оппозицию поэтике скамандритов, произведения членов «Квадриги» порой были к ней опасно близки, то Рыдзевская черпала из нее меньше всего.
Профиль эфеба, зубы вампира
Эльжбета Шемплинская-Соболевская с мужем, фотография из свободного доступа
С другой поэтессой «Квадриги», нарушившей монополию Рыдзевской, — Эльжбетой Шемплинской-Соболевской, — проблем еще больше. Она не получила такого признания, как Рыдзевская, — что неудивительно, учитывая ее творчество, — и не отличалась таким темпераментом, как ее предшественница (была молчалива и застенчива). Хотя в специфическом чувстве юмора ей не откажешь. Она отказалась предоставить личные данные редактору «Квадриги», объясняя это так: «Моя профессия настолько постыдна!» (в возрасте десяти лет она писала небольшие новеллы, в четырнадцать — публиковала стихи, затем училась на отделении полонистики и была журналисткой, прозаиком). Жена одного из членов «Квадриги», писательница Сабина Себылова вспоминала:
Э. Ш. — также подписывалась Шем. — поэтесса и прозаик. С профилем очаровательного эфеба и зубами вампира. (...) она выглядит вечно удивленной всем, даже самой собой. (...) Изъясняется многозначными моносиллабами.
Как видно, ее холодно приняли не только мужчины.
Шемплинская не разрывала с традициями скамандритов, а в ее поэзии заметны различные влияния. Эротическое «Тело» — это чувственный Лесьмян, женская лирика соприкасается с «Поцелуями» Павликовской-Ясножевской, в «Разговоре с отцом» слышится Слонимский. Гомбрович даже говорил о «детско-женско-животном» взгляде на мир. Созданным ею в 1930-х годах многоликим стихам свойственны социальный радикализм и революционные акценты. Как и Рыдзевская, она обращалась к футуризму и экспрессионизму:
Человек в гигантских джунглях города,
Среди лиан сигналов, рёва запахов —
Среди бетонных сетей улиц,
один — в джунглях — без когтей человек.
[«Закон джунглей»]
Поэтессе ставили в вину крайние коммунистические взгляды. Сочетание необычайной внешности с такой политической ориентацией побудило Виткация написать ее портрет. Даже если Шемплинская и верила до войны в социальные идеалы, после побега в СССР она свою позицию изменила. В то время мало кто поверил в ее перемену. Произведения, созданные в Нью-Йорке, Рио-де-Жанейро или к востоку от польской границы, переполнены ностальгией. Она публиковалась в польскоязычной прессе — на страницах лондонского еженедельника «Wiadomości Literackie» («Литературные известия») и парижского журнала «Kultura» («Культура»). Немногие помнят ее стихи, посвященные восставшей Варшаве — Северной Трое, — такие как «Хоругвь» («Chorągiew») и «Крест Варшавы» («Krzyż Warszawy»). Когда поэзия не оправдала ее надежд, Шемплинская попыталась жить на средства от продажи картин. Она писала в стилистике Шагала (его выставке посвящено одно из стихотворений), чаще всего — портреты своего мужа Зигмунта Соболевского, а также рисовала своих кошек и пекинеса.
Сражаясь словом за свои убеждения, Шемплинская обороняет статус поэта:
Не для вас, мягкоустые снобы,
Такие слова —
Горячечные, твердые. (…)
Не для вас, продажные поэты,
нежащиеся звуками (…)
Это стихи для храбрых.
Для честных.
Для яростных и непокорных.
[«Музыка»]
Люцина Кшеменецкая на портрете неизвестного автора
Для порядка следует еще упомянуть Густаву Ярецкую и Люцину Кшеменецкую (обе из круга «Квадриги»), однако их поэтические достижения можно подытожить строфой из произведения Халины Пилецкой-Пшибышевской «Коллега рифмоплет»:
Коллегу все зовут поэтом
Меня же — «женщиной-писакой»
[1] Орден воинской доблести. Учрежден в 1792 году последним королем Речи Посполитой Станиславом Августом Понятовским. После раздела Польши был упразднен и переименован. Восстановлен указом Сейма в 1919 году, когда Польша снова обрела независимость. В 1920 создан специальный капитул ордена.
Автор: Агнешка Варнке, август 2017 года
Источники:
Jan Marx «Grupa poetycka Kwadryga», Warszawa 1983 (Ян Маркс «Поэтическое объединение “Квадрига”», Варшава, 1983)
Andrzej K. Waśkiewicz «Szesnaście wierszy Mili Elin» [w:] tegoż, „W kręgu Zwrotnicy”, Kraków 1983 (Анджей К. Вашкевич «Шестнадцать стихотворений Мили Элин» // «В круге „Звротницы”», Краков, 1983)
Agata Zawiszewska «Między Młodą Polską, Skamandrem i Awangardą. Kobiety piszące wiersze w dwudziestoleciu międzywojennym», Szczecin 2014 (Агата Завишевская, «Между Молодой Польшей, «Скамандром» и Авангардом. Женщины, писавшие стихи в межвоенное двадцатилетие», Щецин, 2014)
