ИБ: Ну да, тем временем человека уже отправят по этапу...
АГ: В общем, это разные задачи. Нельзя быть снисходительным снобом. И потом, любой радиоэфир — это десятки, а то и сотни тысяч людей, любой пост в фейсбуке набирает множество лайков, а тираж книги… Если говорить о легальном бумажном тираже, то это от 2,5 до 5 тысяч экземпляров, это позорный мизер. А еще писатели боятся потерять репутацию, боятся, что их обвинят в самопиаре. Мне это понятно: некоторые мои знакомые (которым все же хватает ума не обвинять меня в том, что я получаю за свою активность те самые пресловутые триста рублей в час от Сороса или Госдепа, которые якобы получают пикетчики на улице), как бы подмигивая, дают мне понять, что я, по их мнению, зарабатываю себе некий символический капитал, рассчитывая на какие-то зарубежные гранты и чуть ли не на Нобелевку.
Другие считают, что все это бесполезно, а писатель гораздо ценнее у себя дома за компьютером, чем на улице. Конечно, когда выходишь на улицу с плакатом, понимаешь, что это вряд ли изменит ситуацию, это больше для собственной совести делается. Но потом вдруг замечаешь: эффект на самом деле есть. Взять хотя бы обмен заключенными между Украиной и Россией. Понятно, это произошло не из-за бессрочного пикета, но само это стояние у Администрации президента и в других точках Москвы очень поддерживало тех, за кого стояли. Тут важно и то, чтобы украинцы понимали, что не все россияне одинаковы, что Россия — не какой-то там единообразный Мордор, гомогенное пространство зла, что здесь раздаются разные голоса, и есть люди, которые готовы выходить на улицу, писать письма, как психолог и активист Юлия Самойлова, создавать петиции, как это делает ученый Александр Рекубратский, организовывать и носить передачи, как фотограф Виктория Ивлева и многие другие. Потому что им стыдно за свою страну. И мне вот стыдно.
ИБ: Многие говорят: «как же можно стыдиться собственной страны»?
АГ: Конечно, можно было бы сказать, что страна и государство — это разные вещи. Но страна состоит из миллионов людей, которые молчат, когда надо выйти и что-то сказать, или слушают телевизор, хотя стоило бы выкинуть его на помойку. Молчание — это самое страшное. Я сама ловлю себя на том, что до последнего времени мне не приходило в голову выразить свое возмущение в публичном пространстве. Поводов сказать «Хватит!» и в нулевые было множество, но я возмущалась про себя. А все потому, что у нас нет культуры гражданского протеста и выход на улицу все еще воспринимается как эксцентрика, как удел городских сумасшедших, хотя, к счастью, в последние месяцы это стало меняться.
История показала, что любое молчание — это соучастие, которое приводит к катастрофе, пусть и отсроченной.
А что касается стыда... Даже наша система, хоть на словах считает себя правой, многого стыдится, и потому многое скрывает. Например, правду о наших военных на востоке Украины. Скрывает, что у нас нет независимого суда. Это такая постмодернистская ситуация с постоянным враньем, когда демократические институты вроде бы есть, но при этом их нет. Краснеют, сознавая свое вранье, свидетели обвинения по сфальсифицированным, политически мотивированным уголовным делам (Московское дело, дело Кости Котова, дело «Сети», «Нового величия», Юрия Дмитриева, «крымских диверсантов», «ростовских мальчиков» и т. д.) Стыдятся подкупленные рабы-прокуроры. Стыдятся, но сажают. На закате СССР все понимали правила игры и ни во что толком не верили. При этом тогда были откровенно политические статьи в УК и политические узники, которые все таковыми признавались. Сейчас такие статьи тоже есть, но они официально не считаются политическими. У нас «нет» политзаключенных, но есть статья против экстремизма, так называемая «дадинская» статья, появляются новые, вроде «неуважения к власти», но все это подается как общемировая практика.
