Экранный Даниэль создает себя из позаимствованных у других людей элементов. Так он украл проповедь, которую читает прихожанам, и метод высвобождения эмоций, подсмотренный у священника в исправительной колонии. Комаса поднимает интересный вопрос: до какой степени мы можем освободиться от рамок, в которые нас самих втиснули; где проходит граница индивидуальной экспрессии? Но эти вопросы довольно быстро отходят на второй план, уступая место предсказуемым картинам из жизни провинциального общества.
Рассказывая о священнике-самозванце, Комаса рисует религиозный пейзаж польской глубинки. Обнажает поверхностность народной религиозности, под которой прячется зависть и интеллектуальная лень. Но образ провинции у Комасы напоминает скорее карикатурную филиппику Малгожаты Шумовской в фильме «Лицо», нежели пронзительное обвинение, как в «Охоте» Винтерберга.
Потерянный
Комаса изучает отношения внутри маленького сообщества, то и дело теряя из виду главного героя. Постепенно история травмированных жителей села становится важнее, чем внутренние метаморфозы Даниэля. Таким образом «Тело Христово», снятое по замечательному сценарию, превращается в предсказуемый фильм, лишенный атмосферы таинственности и духовной глубины.
Помимо этого фильм Комасы раздражает драматургическими недоработками. История Даниэля не имеет кульминации, а главная интрига (похороны, расколовшие общество) зрителю совершенно неинтересна. Тем более что создавая образы антагонистов, авторы решили сделать ставку на их количество (по меньшей мере пять), а не качество, из-за чего напряжение между персонажами исчезает, не успев должным образом проявиться.
Театр одного актера
