Каждая серьезная политическая реформа в Польше отражалась на школьной программе по литературе, причем каждый раз изменения в списке литературы вызывали бурные дискуссии. Правда, Мицкевич и Словацкий всегда оставались великими поэтами (хотя интерпретировали их по-разному), а школьники все так же неизменно страдали аллергией на принудительное чтение. Витольд Гомбрович писал в своем «Дневнике»:
Кто читал Мицкевича по собственной свободной воле, кто знал Словацкого? Красиньский, Пшибышевский, Выспяньский… разве было это чем-то большим, чем литература навязываемая, литература, которую заставляли читать? (перевод Юрия Чайникова)
Гомбрович в конце концов и сам попал в обязательную школьную программу по литературе. Судя по многочисленным сайтам со шпаргалками, сегодня популярным заданием является сравнение урока польского языка и литературы (в Польше это единый предмет — прим. ред.) из «Фердидурки» Гомбровича с аналогичным уроком из «Сизифова труда» Жеромского. Начнем же с краткого экскурса в реалии преподавания литературы во времена разделов Польши.
В Царстве Польском уроки эти не были обязательными, к тому же, на них скорее можно было улучшить знание русского языка, чем польской литературы. Польские книги читали не полностью: обычно на уроке изучались фрагменты, которые затем нужно было перевести на русский. Фрагменты подбирались так, чтобы не подогревать патриотический пыл школьников. Романтизм и позитивизм обсуждали мало. Вот почему в «Сизифовом труде» Жеромского школьники, зная, что сейчас начнется «отечественная скука», принимаются рассматривать стены или готовить уроки по другим предметам. Они пробуждаются ото сна лишь тогда, когда новый ученик начинает декламировать «Редут Ордана» Мицкевича — «политические вредное» стихотворение, которое повествует о Польском восстании 1830-1831 гг. С такими произведениями школьники в то время знакомились дома или на курсах запрещенной польской литературы, которые сами и устраивали. Мотив тайных кружков появляется в биографиях многих писателей того периода. Стефан Жеромский писал:
«Запрещенные» произведения читали с двойным усердием, их учили со страстью и вдохновением. Это было бы совсем не так, будь эти сочинения были легальными — как тексты Пушкина или Гоголя.
Стефан Жеромский в 1906 (слева) и в 1915 (справа) гг. Фото: Национальная библиотека (Polona.pl)
Возможность открывать частные школы, где преподавание велось на польском языке, стала одним из достижений революции 1905 года; ранее это было невозможно. В Пруссии читали Шиллера и Гете, но о польской литературе со времен Бисмарка не могло быть и речи. Иначе дело обстояло в Галиции, где польские школы существовали уже в 60-е годы XIX века. Там изучалась история польской литературы — от Кохановского до Сенкевича. Чтение, как писал в 1885 году Францишек Прухницкий, помогало «следить за прогрессом и развитием духа народа, поскольку он проявляется в важнейших литературных произведениях лучших писателей эпохи».
Однако дух народа должен был соответствовать государственной политике. Так, «Дзяды» Мицкевича и «Кордиан» Словацкого до начала ХХ века были под запретом цензуры; в школьную программу входили менее политизированные произведения великих поэтов. Те же сочинения, которые уже вошли в список литературы, часто подвергались редактированию. «Пан Тадеуш», например, оказался идиллической поэмой о жизни литовской деревни, а из концерта цимбалиста Янкеля вырезали две строфы, в которых Мицкевич упоминал, какую именно песню он играл. Ситуацию в школах Австро-Венгрии удачно охарактеризовала Стефания Семполовская:
Школьная система заимствована из Пруссии, переделана в соответствии с политикой Габсбургов и сверху приукрашена легким налетом польского языка.
Урок первый. Зачем независимой Польше литература?
Перед Польской Республикой стояла трудная задача — построить на руинах трех образовательных моделей единую систему образования. Полностью осуществить этот замысел удалось лишь к 1932 году. Никто не спорил с тем, что польский язык и литература должны занимать в школе особое место, однако как и чему обучать? На эту тему велось множество дискуссий. В течение всего межвоенного двадцатилетия представители интеллигенции размышляли о том, зачем, собственно, нужно изучать польскую литературу.
Не могли прийти к соглашению сторонники разных воспитательных методов. К примеру, сторонники психологической концепции считали, что литературу следует изучать не в хронологическом порядке, а по мере психологического развития школьников. Культурологи настаивали на том, что литературу невозможно преподавать вне общего культурного контекста, а потому ученики на уроках должны знакомиться с сочинениями Шопена, работами Матейко и Гроттгера, а также изучать архитектурные стили. Были и те, кто желал объединить преподавание польского с патриотическим воспитанием (появился даже учебник польского языка под названием «Служи родине»). Масла в огонь подлил писатель Юлиуш Каден-Бандровский, который утверждал, что преподавание литературы в том виде, в котором оно существовало ранее, уничтожает эстетическое чувство школьников, а тогдашнюю программу и педагогические методы называл «колоссальной антипропагандой литературы». Подобной точки зрения придерживался Тадеуш Бой-Желеньский:
Школа собирает с грядки литературы букет самых ароматных цветов и посыпает их приправой из скуки и принуждения. […] Поэтов надо читать украдкой. Школа должна наказывать за такое чтение.
Факты подтверждают это мнение. Станислав Лем, отличник по литературе, вспоминал в автобиографическом романе «Высокий замок»:
Увы, я слишком злоупотреблял своим положением «любимчика» и почти не учил уроков, а из обязательной литературы читал только то, что мне нравилось; всякие там Шимоновичи или Каспровичи не могли рассчитывать на мою благосклонность.
Станислав Лем, Краков, 1971. Фото: Якуб Грелёвский/ PAP
Исследования показывали, что произведения, которые подростки читали с удовольствием, после обсуждения на уроках сильно опускались в «рейтинге». Проблема часто была в методике, то есть в детальном разборе текста. Примером того, что книги из школьной программы будоражили воображение учеников, может служить количество конспиративных псевдонимов во время оккупации: многие из них были взяты из «Трилогии» Сенкевича.
Во времена, когда Польша была разделена между соседними державами, чтение польской литературы было политической декларацией; часто это делалось назло властям. А во времена Второй Речи Посполитой? Казимеж Брандыс писал:
[…] Мы родились одновременно с Независимостью, для нас свободная Польша была чем-то нормальным, обычным, за что не нужно было бороться. Нам не надо было учиться назло. Значит, надо было учиться ради чего-то. Ради общества, ради блага народа, ради…? Мы учились вяло. […] Нас больше интересовал баскетбол.
Урок второй: «Почему в стихах великого поэта Юлиуша Словацкого живет бессмертная красота, которая вызывает восторг?»
Какие книги читали в школах межвоенного двадцатилетия? Список литературы отличался в зависимости от типа школы: ученики гуманитарных и математических гимназий читали одну литературу, слушатели учительских семинарий и профессиональных училищ — другую. Литературу начинали изучать лишь в 7 классе, то есть в последнем классе общеобразовательной школы; до этого ученики читали лишь фрагменты, собранные в тематические блоки. В седьмом классе школьники знакомились с «Тренами» Кохановского, «Казанием о любви к родине» Петра Скарги, сатирой Красицкого, «Паном Тадеушем» и «Гражиной» Мицкевича и «Отцом зачумленных» Словацкого. Углубленным курсом польской литературы могли похвастаться гимназии. Там в программу входили многие произведения старопольской литературы, а также литература эпохи романтизма. Самыми новыми романами, которые обсуждались в гимназиях, были «Кукла» Пруса, «Огнем и мечом» Сенкевича и «Над Неманом» Ожешко. Представители «Молодой Польши» в то время еще не считались классикой. Гомбрович вспоминал:
Постоянная лесть поэту-пророку мне наскучила, и для разнообразия я решил задать ему жару. Начало, насколько я помню, звучало следующим образом: Юлиуш Словацкий, этот вор, обокравший Байрона и Шекспира, и не мог придумать ничего своего. […] Профессор Цеплиньский поставил мне кол и пригрозил, что перешлет сочинение в министерство, а я в ответ спросил его, зачем он принуждает школьников к гипокризии.
До реформы 1932 из зарубежной литературы в польских школах читали только Гомера, «Эдипа» или «Антигону» Софокла, что-то из Платона и избранные пьесы Мольера или Шекспира. Тут Гомбрович тоже докучал учителю:
– Господин учитель, почему польские школьники не изучают то, над чем действительно стоит задуматься, зато вынуждены забивать себе голову всякими второстепенными вещами?
– В чем дело, Гомбрович? Что это значит?
– Все очень просто. На уроках польского нам приходится зубрить Мицкевича, Словацкого и Красинского: с точки зрения всемирной литературы они совершенно второстепенны. […] При этом мы понятия не имеем о Шекспире или Гете.
Константы Еленьский и Витольд Гомбрович (справа). Фото: Богдан Пачковский
Многие считали, что обилие в школьной программе романтических произведений негативно воздействовало на юные умы. В свое время эти сочинения показывали, «как страдать и умирать за родину», однако не учили тому, как жить и создавать независимое государство. Одни считали, что «песни времен неволи» нужно частично заменить на произведения XVI века, «времени строительства государства». Другие хотели, чтобы в программу входило больше современной литературы.
Что касается последней, то здесь власти заняли непоколебимую позицию: «как текущая политика еще не вошла в историю, так и современная литература еще не вошла в историю литературы». Появлялись и другие голоса: «Достаточно того, что традиция была в школе уничтожена; так сохраним же современную литературу, чтобы ученикам было что читать, когда они закончат школу». Современная литература вызывала сомнения и с точки зрения нравственности. Мы говорим о времени, когда подростки читали «Мужиков» Реймонта и «Канун весны» Жеромского ради эротических сцен — так говорится в исследованиях, посвященных чтению, которые Ян Кухта собрал в своей «Запрещенной книге» (1935).
Важным вопросом на повестке дня оставалось то, как преподавать польскую литературу в многонациональном государстве. В Польской Республике школа могла быть двуязычной, если в гмине, где она находилась, представители других национальностей составляли более 25% населения. В этом случае уроки — кроме польского языка, истории и обществознания — велись на языке меньшинства. Кроме того, представители этнических меньшинств могли открывать частные школы с собственной программой, однако такие школы в правах не были равны государственным. Непонятно было, стоит ли включать в обязательный список на востоке Малой Польши «Огнем и мечом» Сенкевича, и не обострит ли чтение этого романа польско-украинские отношения. Или: раз уж польская литература должна помогать строить национальную идентичность, то почему в программу входят тексты представителей шляхты, а народная поэзия почти не представлена?
Зато список дополнительной литературы впечатлял. В него входили критика и историко-литературоведческие (например, «За что мы должны любить Пана Тадуеша?» Игнация Хшановского), биографические и исторические сочинения, часто на университетском уровне. Программу дополнительной литературы мог составлять сам учитель; при этом авторы программы отмечали, что «чрезмерная нагрузка учеников была бы огромной ошибкой».
После реформы Януша Енджеевича в 1932 году классический список для чтения был немного изменен и сокращен. Работы по истории литературы решено было убрать из программы. Зато расширился список зарубежной литературы: теперь в программу входил Шиллер, Гете, Байрон и Ибсен. В списке появилось даже одно произведение писателя младшего поколения — «Три путешествия» Юлиуша Каден-Бандровского, роман о польских легионах и войнах за границы Второй Речи Посполитой. Само собой, в программу вошли избранные письма Юзефа Пилсудского: это было время, когда начинал зарождаться культ Маршала.
Примерный список литературы 4-го класса гимназии, в котором обсуждались новейшие произведения: стихотворения Конопницкой, Тетмайера, Каспровича, а также современная поэзия. Кроме того, гимназисты изучали «Форпост» Пруса, «Потоп» Сенкевича, фрагменты «Мужиков» Реймонта и «Свадьбы» Выспяньского, «Лесное эхо» Жеромского и сибирские рассказы Серошевского.
Стефан Жеромский (посередине) в Татрах, 1916 год. Фото: Национальная библиотека (Polona.pl)
Длинные (особенно в 20-е гг.) списки литературы способствовали появлению целой плеяды издательств, которые специализировались на производстве шпаргалок, то есть кратких пересказов романов из школьной программы. Обычными шпаргалками тоже торговали. Оказанием такой «учебной помощи» в молодости занимались Стефан Жеромский и Густав Герлинг-Грудзинский. Последний писал:
Ицек на шпаргалках по литературе сколотил целое состояние. Эти исписанные мелким почерком кусочки тонкой бумаги, сложенные в крохотную гармошку, он продавал по злотому за штуку. Кроме того, у Ицека был собственный аппарат разведки, который за несколько недель до выпускного экзамена передавал ему секретные сведения о темах сочинений на грядущих экзаменах. Темы эти он распределял между нами «для подготовки» — и делал это с таким таинственным выражением лица, словно он был командиром огромного отряда, который обсуждает с молодыми офицерами план наступления. […] После экзамена Ицек проникся ко мне, предоставлявшему ему «гармошки» со всеми необходимыми романтическими и позитивистскими мелодиями, таким доверием, что раскрыл мне свой главный секрет. Оказалось, что инициатором этого весьма доходного промысла по продаже шпаргалок был не кто иной, как «господин Жеромский».
Урок третий: «Реакционных шедевров не бывает»
В первые годы после войны власти ПНР еще не чувствовали себя настолько уверенно, чтобы совершать революцию в школьной программе. Идеологизация образования началась в 1947 году и проходила согласно с идеей Берута о том, что «педагогика должна слиться с политикой». Литературная классика стала орудием классовой борьбы. «Фараон» Пруса обнажал «нынешнюю деятельность реакционной церковной иерархии». На уроках, посвященных «Янко-музыканту» Сенкевича, детям предлагалось «противопоставить судьбу измученного ребенка судьбу современного одаренного крестьянского ребенка, который окружен самой глубокой заботой правительства Народной Польши». Обращались также к тем произведениям классиков, которые до войны не входили программу: «Господину Джону Брауну» Норвида или «Кануну весны» Жеромского. В свою очередь, «Перед рассветом» и «Псалмам будущего» Красинского внимания не уделяли. Фрагменты же «Тренов» Кохановского были подобраны таким образом, чтобы их религиозное содержание осталось практически незамеченным.
Бои велись за Сенкевича: он был, конечно, реакционным, однако пользовался слишком большой популярностью среди молодежи, чтобы его можно было просто так исключить из программы. Похоже выглядела ситуация и с некоторыми другими писателями. Выход был один — снабдить тексты соответствующими комментариями. Итак, «Мужики» Реймонта оказались похвалой кулакам, «Бездомные» Жеромского содержали «идеологию жертвенности вместо общественной программы», а декаденты Молодой Польши олицетворяли «разложение буржуазной культуры и безыдейность».
В конце 40-х гг. в школьной программе впервые появилась пролетарская литература: «Земля в ярме» Ванды Василевской, «Как закалялась сталь» Н.А. Островского и «Мои университеты» Горького. С каждым годом идеологизированных произведений становилось все больше, а современная публицистика изучалась в школах наравне с классикой. В список литературы вошли фрагменты речей Берута, агиографические произведения в стиле «Сосо, детские и школьные годы Сталина» Хелены Бабиньской или «Горящее пламя» — книга Халины Рудницкой, которая должна была приблизить детям фигуру Феликса Дзержинского. Кроме того, школьникам приходилось изучать рассказы о великом строительстве социализма, колхозах — например, «№16 производит» Яна Вильчека (сага о том, как на «Возвращенных землях» воскрешали кондитерскую фабрику под не слишком оригинальным названием «Славянка»), — или «Трактора получат весну» Витольда Залевского. Разумеется, не оказались забытыми и многочисленные произведения о Октябрьской революции и Великой Отечественной войне. Важно (а для школьников того времени — печально) было и то, что монополизация издательств фактически уничтожила бизнес по продаже шпаргалочной литературы: несчастным юнцам приходилось искать издания с кратким содержанием польской классики в букинистических магазинах.
Урок четвертый. Доктор Юдим — герой или неудачник?
Вместе с политической оттепелью наступила оттепель и в школьной программе по литературе. Польская и мировая классика одержала верх над штампованными пропагандистскими текстами. Юные читатели могли вздохнуть с облегчением: вместо стихов о Сталине они теперь читали произведения Янины Поразиньской, Эвы Шельбург-Зарембины, Яна Бжехвы и Юлиана Тувима. Кроме того, в список литературы вернули «Пиноккио», «Винни-Пуха» и сказки Андерсена.
Как только власть Гомулки окрепла, началось новое идеологическое наступление: на этот раз литература должна была стать главным инструментом воспитания молодежи. Сторонники этой идеи вдохновились словами философа Тадеуша Котарбинского:
Мы преподаем литературу не для того, чтобы научить писательскому стилю, не для того, чтобы научить литературоведению, не для того, чтобы сделать будущее неким продолжением прошлого, а прежде всего для того, чтобы уберечь молодых людей от моральной деградации, чтобы воспитать в них нравственность и мужественность.
Кадр из фильма «Фердидурка», реж. Ежи Сколимовский, 1991. Фото: Polfim/East News
Такое воспитание легко могло привести к тому, что литература стала бы орудием идеологической обработки молодежи. Во времена относительной стабилизации в программу вошла современная литература более высокого уровня, чем штампованная пропаганда, однако и она должна была вписываться в историческую политику правящей партии. В старших классах из поэзии изучали в основном Броневского и послевоенного Галчинского, из прозы — «Памятку с фабрики „Целлюлоза“» Игоря Неверли (темные стороны жизни во Второй Речи Посполитой) или «Пепел и алмаз» Анджеевского. Встречались и такие сочинения, как «Цвета борьбы» партийного функционера Мечислава Мочара (или же, как утверждают некоторые, его «литературного негра»), посвященные Армии Людовой.
Литературу читали для чего-то: например, «Медальоны» Налковской или «Немцев» Кручковского — чтобы помнить о немецкой угрозе и борьбу за свободу, «Анельку» Пруса — чтобы увидеть образ «социально-экономического упадка и банкротства двора во время развивающегося капитализма». Классика должна была показывать «развитие прогресса». Литературные персонажи должны были быть образцом для подражания. Доктор Юдим, герой вновь оказавшихся в школьной программе «Бездомных», считался образцом упорства и носителем революционного духа. Эта воспитательная модель не всегда казалась молодежи привлекательной. Литературный критик Ян Блонский писал:
Когда школьники повзрослеют, лозунги, вбиваемые им в головы на уроках «литературы», быстро сотрутся в памяти рассудком или цинизмом.
Начиная с 70-х гг. одной из тем общественной дискуссии было снятие с литературы «сервитута на воспитание». Новый список литературы, однако, так и не ввели. Многие учителя критиковали программу; в 80-е гг. в самиздате популярными были такие тексты, как «Отравленная гуманистика» Богдана Цивиньского. Учителя-участники движения «Солидарность» разрабатывали собственную программу преподавания польской литературы.
Витольд Гомбрович и Чеслав Милош, 1967, Франция, Ванс. Фото: Освальдо Малура / архив Риты Гомбрович/FOTONOVA/East News
Список литературы 80-х гг. стал результатом компромисса между проектами «Солидарности» и властей. Концепт воспитания литературой начал уступать концепту воспитания для литературы, то есть воспитания компетентных гуманитариев. В школьную программу вошли произведения Милоша, Херберта, Мрожека и кс. Яна Твардовского. В списке внеклассного чтения для старшеклассников появилась мировая классика: Булгаков, Камю, Гашек, Кафка и Маркес, а также ранее не слишком любимые властями польские авторы — Гомбрович и Шульц. Некоторые споры возникли по поводу того, стоит ли изучать в светской школе фрагменты Библии, однако решено было, что библейские тексты важны для изучения основ национальной культуры.
Очередные изменения были внесены в школьный список литературы после 1989 года. Новинкой стала так называемая «программа-минимум»: государство разрабатывало лишь шаблон, в который входили основные произведения; дальнейшую программу учителя могли придумывать сами. Это, конечно, не значит, что традиция спорить по поводу списка литературы ушла в прошлое: достаточно вспомнить 2006-2007 гг., когда в СМИ активно велась дискуссия в защиту Гомбровича, а пару лет спустя похожий спор возник вокруг «Трилогии».
Автор: Патрик Закшевский, октябрь 2017.
Источники:
- Тереса Ярошук, «Гуманистика нового времени. Школьное гуманитарное образование в Польской Республике (1918-1939)», Ольштын, 2011.
- Лешек Язовник, «Теория литературного образования в 1918-1939 гг. Антология», Зелена-Гура, 2011.
- Януш Мархева, «Преподавание литературы в средней школе в 1918-1939 гг.: концепты и учебники», Варшава, 1991.
- Мария Сенко, «Школьная полонистика в корсете идеологии», Краков, 2002.