Филип Лех: Когда вы впервые услышали и увидели «Короля Рогера»?
Мариуш Квечень: Я никогда не видел
«Короля Рогера» вживую. Впервые я пел его в Париже, в 2009-м, а учить роль начал за полгода до этого. Я думал так: пустяки, роль короткая, я быстро ее выучу. Однако это оказалось сложнее, чем я ожидал, эту роль оказалось учить очень трудно. К тому же я никогда раньше не пел произведения ХХ века. В моем репертуаре Кароль Шимановский – вполне современный автор, я обычно пою бельканто: Моцарта, Доницетти, Верди... А
Шимановский – это совсем другое звучание.
Ярослав Ивашкевич написал замечательный текст, но этот текст требует долгих размышлений. Раздумий о том, что значит та или иная фраза. Это настолько неочевидный, неоднозначный текст, что его можно интерпретировать в религиозном, эротическом, политическом, философском, психологическом смыслах – он задает нашему сознанию столько направлений мышления, что это требует соответствующего подхода и сосредоточенности. Прошло какое-то время, пока я не понял этот текст настолько, чтобы представить себе его интерпретацию и исполнение. А потом все меняется, как только мы приходим в театр и встречаемся с режиссером, с его видением произведения. Мне очень часто приходилось заново редактировать этот текст в своей голове.
ФЛ: Есть ли у вас свой Рогер, отличный от режиссерской интерпретации?
МК: Пожалуй, нет. Я учился по записи, где партию Рогера пел Анджей Хиольский, Роксану – Загужанка. Для меня это исполнение самое лучшее; еще я слышал в записи исполнение Войтека Драбовича, Томаса Хампсона – все они интересные, мотивирующие, но тот старый вариант мне ближе всего. Может, это из-за того, что я вообще-то не слушаю записи, а если уж мне доводится это делать, то предпочитаю те, 50-60-е годов. В них есть смысл, какая-то сила, возможно, это сила Хиольского, который великолепен (хотя, насколько я знаю, он не любил петь эту партию).
Когда я готовлюсь к роли и работаю над интерпретацией, я всегда оставляю пространство для диалога с режиссером. У каждого свой подход, у одного Рогер более гомоэротичный, у другого он – скорее философ.
ФЛ: Будет ли лондонский Рогер философом?
МК: Опера, которую ставит Каспер Хольтен – это размышление о природе человека, его несовершенствах, потребностях. Этот подход отличается от того, который мы обычно видим в Польше, когда Рогер традиционно представлен в чисто религиозном, духовном аспекте. Я не могу раскрывать подробности, скажу лишь, что все персонажи на сцене будут частями Рогера. Это очень новаторский ход, я никогда раньше такого не видел. Эдриси здесь – ментор, знание, самый высокий уровень сознания; Роксана – ангельская сущность, спокойная женская сила и соблазн; Рогер – мужчина, его тело и потребности; Пастух – это все то, чего Рогер желает и одновременно боится, то, что он скрывает, нечто, находящееся на низших уровнях нашего сознания.
У лондонского Рогера наверняка найдутся сторонники и критики. Но не можем же мы постоянно рассказывать об одном и том же – зачем бы нам тогда вообще ходить в театр? Здесь мы раскрываем внутренний мир Рогера, его борьбу со своими слабостями. Он должен показать народу свою силу, но не может этого сделать, он боится, у него есть скрытые проблемы, которые рано или поздно у любого выйдут на явь.
ФЛ: Каспер Хольтен работает над «Королем Рогером» уже четыре года. Как выглядит работа над спектаклем, который столь долго и глубоко обдумывался?
МК: Не знаю, как долго работают над своими постановками другие режиссеры, но четыре года – это действительно очень долго. Что мне нравится в Каспере, так это его тщательнейшая подготовка к постановке произведения. В прошлом году я пел в его спектакле партию Дон Жуана Моцарта, для меня это лучший Дон Жуан, стоящий в одном ряду с великолепной варшавской постановкой Мариуша Трелиньского.
Здесь также преобладал психологический подход: кризис среднего возраста и связанные с этим слабости, ошибки, из-за которых наша жизнь начинает разрушаться, но мы должны идти дальше. Я обожаю, когда у режиссера есть ясная и четкая позиция: мы с самого начала работаем в заданном направлении, каждому в спектакле отведено свое место. И никакого «быть может», никакого выдумывания спектакля в процессе репетиций, никакого подхода типа: «если не получится, ну что ж, пусть думают, что так надо, таково большое искусство».
Уильям Бурден (Пастух) и Мариуш Квечень (Король Рогер), фото Кен Ховард/ Опера Санта-Фе
Всегда есть пространство для диалога, в случае «Короля Рогера» таким пространством была сексуальность Рогера. Его невозможно сделать асексуальным. То, что Шимановский и Ивашкевич были гомосексуалистами, абсолютно ясно видно в либретто и в музыке, это чувствуется. Мы хотели показать это в своем спектакле, Каспер знал, что нужна сильная кульминация, которая будет сексуальной. Вначале мы репетировали увлечение Рогера Пастухом, когда Рогеру пришлось на него напасть, а в ответ Пастух наградил его поцелуем. Мы отказались от этой идеи. Когда Каспер увидел ее воплощение на сцене, он понял, что эта сцена намекала бы на то, что Пастух – гей и не передавала бы символического значения этого поцелуя. Поцелуя, который отражает всемогущую мировую любовь – жеста, достойного Иисуса, лишенного сексуального влечения.
Это была одна из немногих ситуаций, когда мы меняли что-то на ходу. Все прочее: выход персонажей на сцену, смена декораций, взаимодействие с хором и балетом, которого в этом спектакле было очень много, – все это было запланировано с самого начала. Мы всегда отдаем много сил и эмоций репетиционному процессу, но по-другому не получится. С репетиций я выхожу без сил, я практически не могу спать. Я чуть ли не ежедневно просыпаюсь в три-четыре ночи с фразами Рогера на устах и напеваю. Я стараюсь переключить свои мысли на что-то другое, считать овец – но ничего не выходит. Настолько сильно мы связаны со своими ролями. Но... Если мы не сделаем этого на сто процентов, то все наши усилия будут напрасны, а ведь этого никому не хочется, правда?
ФЛ: Опера – это не только музыка, актерская игра и пение, это также либретто и язык, на котором оно написано. В Лондоне вы будете петь по-польски. Каспер Хольтен рассказывал мне, что в его экземпляре либретто он над каждым словом написал перевод. Как выглядит работа над польским спектаклем с иностранным режиссером?
МК: Все не просто. Собственно, вся команда: режиссер, дирижер и певцы ходят по своего рода наклонной плоскости. Теоретически им объяснили все слова, но они не знают, как строится фраза, какова мелодика языка. Польский – не тот язык, который обычно используется в опере, даже
Кшиштоф Пендерецкий пишет оперы по-немецки. Для большинства людей это первый контакт с польской оперой и польским языком. К тому же поэзия Ивашкевича очень сложна, даже поляку нелегко ее понять. Прежде чем произнести фразу, нужно подумать, о чем я, собственно говоря, пою. Некоторые фразы так сконструированы, что с первого раза трудно понять смысл.
ФЛ: Некоторые считают, что либретто Ивашкевича совсем не оперное.
МК: Это правда. Оно слишком поэтическое, не прозрачное. Лучше всего перед прослушиванием музыки изучить текст, но не у всех есть такая возможность. Англичанам дадут перевод, который, как я полагаю, будет осовременен. Мы – певица Агнешка Зверко, Марек Рушчиньский, наш пианист и лингвистический куратор спектакля, и я – помогаем нашим коллегам. Мы стараемся преодолеть недоговоренности, потому что перевод либретто слово в слово не передаст всех скрытых смыслов текста. Мы делаем это охотно, потому что это большое событие – петь по-польски в лондонском Королевском оперном театре. Я говорю это не как патриот, потому что я не считаю себя большим патриотом. Я думаю, что музыка и либретто так красивы, что достойны быть представлены широкой публике, и поэтому мы должны выложиться по полной. Так, чтобы все было понято как можно лучше и глубже.
ФЛ: Как вы проведете время после премьеры «Короля Рогера»?
МК: Сразу же после «Рогера» я еду в Барселону, там пою «Дона Паскуале» Доницетти, партию Малатеста. В июле выступаю на фестивале в Мюнхене, пою «Онегина» вместе с Анной Нетребко. Август принадлежит только и исключительно мне и моим близким. С сентября я снова отправляюсь в большое турне; оно начинается в Мадриде – там открытие сезона, «Роберто Деверё», тоже Доницетти. Я буду петь эту оперу впервые в жизни. Затем «Дон Жуан» в Венской государственной опере, а сразу после этого прилетаю в Краков на «Короля Рогера» в постановке Михала Знанецкого, дирижер Лукаш Борович. В декабре – премьера в Метрополитен-опера «Ловцы жемчуга» Жоржа Бизе. В феврале снова Метрополитен-опера, премьера «Роберто Деверё», а сразу после этого – премьера «Дона Карлоса» в Сан-Франциско.
Интервью: Филип Лех