Я пишу эти строки — а в Минске арестовывают студентов. И я читаю, как люди встречают их, выходящих из получившего печальную известность следственного изолятора на улице Окрестина. Встречают овациями. Дарят цветы. Читаю, как говорят их родители: пусть отчисляют моего сына из университета — он честный человек…
Филоматы и филареты: Томаш Зан, Игнацы Домейко, Адам Мицкевич, Антоний Эдвард Одынец, Ян Чечот, изображение 1899 года. Фото: Wikimedia Commons
И вспоминаю последний вечер Томаша Зана перед высылкой. В его квартиру, где друзья помогают ему собрать вещи в дорогу, приходят виленцы. Послушать — в последний раз — филоматские песни. Обнять дорогого им человека (а Зан был невероятно популярен в Вильне). Принести какую-то мелочь на память о себе, поделиться книгой, деньгами.
Миколай Малиновский, будущий историк и архивист, вспоминает, как его неожиданно выпускают из-под ареста, и он идет — куда? Куда идти, когда тебя никто не ждет, да и семья твоя не в Вильне, а в Виннице? Но вот он проходит мимо аптеки Гутта, и госпожа Гутт нечаянно открывает дверь, видит юношу, который ухаживал за ее дочерью, — и, всплеснув руками, плача от радости, заставляет его войти в дом.
