Муж Жюли Патрис был известным композитором, и поэтому она жила в мире музыки. В последнее время тот работал над ораторией, которую ему заказал Совет Европы в честь ожидаемого «объединения двенадцати государств». Произведение должны были торжественно исполнить в 12 странах одновременно. Оратория осталась незаконченной, а Жюли никому не разрешает завершить начатое Патрисом дело. Вначале она даже хотела уничтожить рукопись.
Жюли немногословна, ее лицо непроницаемо, все свои действия она проделывает как бы автоматически, словно существует отдельно от собственного тела. Она пьет кофе, плавает в бассейне, разговаривает с соседкой по новой квартире. Но в ее новой жизни явно не хватает… жизни. Эта свобода оборачивается ничем, пустотой.
Жюли тяготит эта свобода. Она не хочет ее, потому что свобода причиняет дополнительную боль. Она делает все, чтобы не увязнуть в воспоминаниях, но при этом не предпринимает ничего, чтобы построить новую, настоящую жизнь. Прошлое довлеет над ней. Жюли хочет его каким-то образом отменить, аннулировать. Сцену, в которой она съедает леденец дочери, можно интерпретировать — что и предлагает Тадеуш Соболевский — как нечто вроде Причастия, но вместе с тем в этом жесте героини присутствует желание уничтожить предмет, который самим свои существованием причиняет боль.
Жюли сознательно выбирает жизнь «в спящем режиме», существование в некоем «ничто», в жизни «понарошку». В фильме звучит очень мало слов, в нем нет разъясняющих диалогов. Это молчание — символично, оно является частью «ничто». Вероятно, режиссер хотел, чтобы внимание зрителя приковывал не диалог, а насыщенный символикой визуальный ряд, выдержанный в холодных синих тонах. Пронизанная болью, она сознательно выбирает жизнь в холоде. Жюли свободна, но боль мешает этой свободой воспользоваться, замораживает ее.
