Струг принадлежал к поколению, на которое пала тень поражения январского воcстания 1863–1864 годов (в котором участвовал его отец, а два дяди были сосланы). Поколение несмирившихся, как говорил публицист и историк Богдан Цивинский, которое, несмотря на усиление антипольского курса властей, возродило подпольную политическую жизнь и заложило основы гражданского общества Второй Речи Посполитой. Его молодость — характерный пример биографии интеллигентного и активного человека своего времени: школьные кружки самообразования, работа среди простого народа, тюрьма, ссылка, эмиграция.
Струг посещал гимназию в Люблине, директором которой был Николай Григорьевич Сингалевич, известный в Царстве Польском как жесткий поборник русификации и деспот. Говорят, он любил повторять ученикам: «Увидишь, я тебе дам такой аттестат, что тебя даже на каторгу не возьмут».
Школа была закоснелой, нацеленной на подавление патриотических настроений и, кроме того, контролировала множеством запретов внешкольную жизнь учеников. Неудивительно, что взбунтовавшиеся ученики организовали тайные кружки самообразования. Читали запрещенные произведения Мицкевича, изучали литературу и историю Польши, а также новинки — сочинения Дарвина и Маркса. Струг в школе учился не слишком прилежно, только чтобы сдать экзамены, а его взгляды формировались в тайных кружках. Хотя его интересовали гуманитарные науки, в 1893 году, по воле отца, он поступил в Интитут сельского хозяйства и лесоводства в Новой Александрии (сегодня — город Пулавы). Директор его бывшей школы предостерегал учебное заведение в письме:
«Есть основание полагать, что он при внешнем спокойствии и самообладании скрывал свои политико-патриотические чувства».
В Пулавах Струг работал в Обществе народного просвещения, занимавшемся нелегальным просвещением в деревнях на польском языке. Распространял среди крестьян патриотическую литературу и социалистические листовки. За эту агитацию был арестован и вместе с восемью студентами посажен в известный X павильон Варшавской цитадели. Позднее он писал:
«Такой мыслительный эксперимент возможен не иначе, как в тюрьме, и в такой, как X павильон Варшавской цитадели. Я видел собственные мысли. Видел себя. Фантастичность всего, что есть. Какое-то невозможное понимание мира и себя. Прошлое и будущее».
Струг просидел там год и четыре месяца. Наконец получил приговор: трехлетняя ссылка в Архангельскую губернию. Семья снабдила его необходимым запасом денег, поэтому ему не пришлось искать там работу. Он участвовал в научных экспедициях, переводил на русский язык Красинского и Пруса, учил французский и писал в стол первые свои призведения. В письме другу Струг сообщал:
«Я начал писать в Архангельске, несмело, втайне от других ссыльных, чтобы, не дай бог, кто-нибудь не догадался о моих стремлениях. На будущее мои намерения уже определены. Хочу стать газетчиком, то есть журналистом или каким-нибудь другим любителем марать бумагу. Время покажет, что из этого выйдет. Сейчас я полон пленительных иллюзий».
В конце 1900 года он вернулся в Польшу. В 1901-м поселился в Варшаве и женился на Хонорате Рехневской. В том же году дебютировал как литературный критик, посвятив свое исследование творчеству Стефана Жеромского, за которое получил награду Научно-литературного общества, составлявшую внушительную сумму — 200 крон. Жеромский (как и Достоевский c Толстым) станет одним из самых больших литературных пристрастий Струга.
Человек подполья
Творчество Струга неразрывно связано с его общественно-политической деятельностью. Он — тип писателя-деятеля, в своих произведениях делился мнением о текущих политических событиях. Кроме того, большинство его произведений включает автобиографические факты.
В Варшаве он участвовал в нелегальной деятельности кружков Польской социалистической партии (PPS, ПСП). Когда им заинтересовалась царская полиция, он уехал с женой по дороге полических эмигрантов — из Царства Польского в Краков. Там поступил в Ягеллонский университет и продолжал нелегальную деятельность.
В конце 1904 года Струг публикует свой первый рассказ «Некролог». Затем последовал цикл «Люди подполья» — беллетризированная хроника социалистического движения. В то время Струга прежде всего интересовала партийная публицистика. Он был редактором «Народной газеты», «Сельского работника», активно участвовал в работе крестьянского отдела ПСП.
Когда началась революция 1905 года, он вернулся в Варшаву. Опять оказался в тюрьме, на этот раз случайно, из-за совпадения фамилии и имени с другим Тадеушем Галецким, деятелем крестьянского движения. Поскольку участие Cтруга в работе ПСП с точки зрения закона было более серьезным преступлением, а он боялся, что в процессе следствия выяснится, кто он на самом деле, то он признался в предъявленных обвинениях. Его приговорили к высылке в Вятку, которая была заменена депортацией с территории Царства Польского.
Струг уехал в Закопане, чтобы оттуда, как и многие до него и как герой одной из его тогдашних новелл, «оказаться, уцелев в бурях своего поколения, опять, как отец, опять, как дед, на мостовой Парижа».
Жизнь на берегах Сены Струг считал самым счастливым периодом своей жизни. Он мог наконец посвятить себя литературному труду, что раньше откладывал, занимаясь партийной работой. В Париже Струг пишет первые повести «Завтра» (1908), «История одной бомбы» (1910) и «Портрет» (1912).
Писатель представил в них психологический портрет поколения революционеров и революционерок, контрабандистов, террористов, однако это не было популярным в тогдашней революционной литературе жизнеописанием мучеников за идею. Он пишет не только о героизме, но и о моральном разложении на фоне революционной вседозволенности, расчетливом цинизме и распущенности. Снимает глянец, когда, как писал в «Портрете», «жестокая правда жизни опровергла прекрасные мечты мистиков революции». Публично выносит сор из избы: вечные споры о программе, раскол в партии.
Для увлеченных партийной работой членов ПСП эти произведения были отражением их опыта жизни как бы вне общества. Другим читателям он открывал мир, прежде для них недоступный и экзотический: подпольные типографии и лаборатории, агитация в рабочих кварталах, митинги, стачки, уличный терроризм.
«Завтра» — рассказ о предсмертных размышления революционера, ожидающего исполнения приговора. В одной из своих наиболее известных книг — «История одной бомбы» — (на ее основе Агнешка Холланд сняла фильм «Горячка», 1981) Струг хотел «показать счастье и несчастье революции изнутри, ее чисто человеческие моральные мучения», как он говорил годы спустя в интервью. Повесть построена так, что вместе с историей бомбы мы узнаем историю революции — от первых выступлений рабочих до ее заката и упадка. Переходящая из рук в руки бомба, предназначенная для царского губернатора, вводит читателя в многообразный мир членов боевой организации.
В этот период написана также книга «Отцы наши» (1911). Это цикл рассказов, посвященных январскому восстанию 1863–1864 годов, где автор в беллетризированной форме анализирует причины его неудачи и предостерегает от повторения тех же ошибок. Хотя уже название книги представляет читателю участников восстания как духовных отцов своего поколения, Струг противостоит идеализации изображения восстания, сформированной еще во времена Артура Гроттера [1837–1867, польский художник — прим. перев.] и популярной среди многих его товарищей из революционной фракции ПСП. Вместо этого он представляет позицию обычных людей и их отношение к национальному подъему.
«Красный улан»
В Париже Струг отходит от левого крыла ПСП и сближается с фракцией Пилсудского. В его тогдашних взглядах проблема независимости Польши оттесняет мировую революцию. До 1914 года он проходит интенсивное военное обучение. Вступает в масонскую ложу, чтобы лоббировать независимость поляков. Путь, который он тогда выбрал, описан им в повести «Химера» (1918). Ее герой — страдающий «послереволюционной неврастенией» Пшеслав Боршовский (под этой фамилией Струг известен в масонской ложе) — возрождается, когда вступает в Стрелецкий союз [военизированная организация, созданная Ю. Пилсудским в 1910 году во Львове — прим. перев.]. После идеологических сомнений солдатская антиителлектуальность казалась герою освежающей. В повести Струг писал:
«Надо крепко взять в руки глупое польское сердце. Не умиляться, протянуть руки к оружию».
Владислав Броневский, который тоже служил в легионах Пилсудского, писал, что в повести «нашел частицу самого себя» того времени. Когда началась Первая мировая война, 41-летний Струг простым солдатом отправился на фронт. Был принял в формирующийся кавалерийский эскадрон под командованием Владислава Белины-Пражмовского. В боях проявил храбрость, за что был награжден Virtuti Militari — польским военным орденом за боевые заслуги. Стефан Жеромский видел в нем инкарнацию «красного улана» из стихотворения Юлиуша Словацкого «Ангелы стоят на родных полях...» («Anioły stoją na rodzinnych polach…»).
Результат этого опыта — книга «Награда за верную службу». Как писал его товарищ по легионам Роман Хорошкевич, эта книга «как, пожалуй, никакая другая до сих пор, передает настроение и описывает переживания стрелков из эскадрона Белины».
В стилизованном дневнике шестнадцатилетнего добровольца Сильвека (прообразом послужил подчиненный Струга Сильвестр Ковальчевский) автор представил в безыскусном, но не лишенном лиризма стиле фронтовые будни, эмоции, незащищенность простых солдат перед разыгрывающимися у них на глазах политическими сварами:
«Что нам делать и куда деваться? С одной стороны русофилы-эндеки [члены партии Народная демократия — прим. перев.], а с другой — члены Польского национального комитета, продавшиеся Австрии, а мы посередине, как между псами, одинокие и брошенные польские солдаты, бездомные сироты…»
В «Награде» автор нарисовал портреты командиров, товарищей-легионеров, а также собственный (появляется там как «наш старый Борша). Он придерживался фактов, описывая военные действия, поэтому книгу можно рассматривать как документ по истории легионов.
На фронте здоровье Струга ухудшилось, и в 1916 году он был уволен со службы. После выздоровления работал в Польской военной организации (POW), участвовал в тайных дипломатических миссиях в период конфликтов, связанных с будущими границами Польши. Военную одиссею польских солдат от создания легионов до войны с большевиками он представил и в романе «Могила неизвестного солдата» (1922).
Анджей Струг с женой Нелли Гжендзинской, 1929, фото: Национальный цифровой архив (NAC), audiovis.nac.gov.pl
К военной теме Струг вновь обратился в 1930-е годы, но уже не как хроникер легионов, а как пацифист. Итогом глубокого осмысления Великой войны был сборник новелл «Ключ от бездны» и трилогия «Желтый крест». Название трилогии восходит к символу, которым немцы обозначали контейнеры с боевыми газами. Как сообщала Нелли Струг, вторая жена писателя, для работы над этим монументальным произведением он привез из Парижа «более 90 томов трудов о Первой мировой войне (…), мемуары великих военачальников и политиков, истории военных кораблей, шпионских афер (…) и путеводители по городам, в которых происходят события, а также карты фронтов».
Кинематографист
«Было бы интересно перейти от литературы к кино. У меня все больше концепций фильмов. И все меньше мне хочется писать», — сообщает он в письме к Нелли в начале 1920-х годов.
Анджей Струг был очарован кино. Утверждал, что не представляет себе настоящего литератора, который не чувствовал бы потребности выразить себя с помощью кинообразов. Впрочем, в своих литературных трудах он уже использовал кинематографические приемы. Вспомним калейдоскоп событий в романе «Поколение Марека Свиры» или бурлескные фрагменты сатирического романа «Закопаноптикон».
Как сценарист и литертурный редактор он работал над экранизациями классики польской литературы: «Пан Тадеуш» (1928), «Канун весны» (1929) и «Сильный человек» (1929) по мотивам повести Станислава Пшибышевского.
Струг участвовал и в адаптации своих текстов для кино. Первое экранизированное его произведение — «Могила неизвестного солдата» (1927), режиссер Рышард Ордынский. Фильм был создан в модной тогда манере остросюжетной патриотической мелодрамы, такие картины охотно субсидировало государство. Картина рассказывала о польском солдате, капитане Лазовском, попавшем в жестокий водоворот большевистской революции и о его дочери, которая ищет отца всеми возможными способами (и видит, что с ним происходит, в галлюцинациях). Были экранизированы еще два его произведения: «Поколение Марека Свиры» (фильм «Грешная любовь», 1929) и «Богатство кассира Спевакевича» (фильм «Корыстная любовь», 1930). Уже из названий ясно, что любовные мотивы в них выходят на первый план, а авторы фильма достаточно вольно обращаются с авторским текстом. Любовь с кинематографией закончилась разочарованием. Струг сетовал на полное подчинение кино, с одной стороны, требованиям коммерции, а с другой — государственной пропаганде. В интервью он говорил:
«В наших польских условиях сотрудничество литератора с адаптацией для кино — чрезвычайно неблагодарное, не оправдывающее усилий занятие (…) Писатель, обладающий огромной энергией и упорством (…) может порой добиваться определенного уважения к своим советам и указаниям, но чаще всего его усилия безрезультатны, он вынужден смириться и философски ждать конца. Так обычно происходит и со мной».
Выдумщик
«Очень хочу порвать с моим скучным и благочестивым прошлым», — писал Струг в начале 1920-х годов Нелли Гжендзинской. Хотя, по мнению Жеромского, Струг был одним из остроумнейших людей в Польше, сам он считал, что его творчество должно служить обществу, а не развлекать его (хотя в произведениях, написанных «всерьез», было достаточно юмора). Однако в творчестве Струга появляются и гротескно-сатирические произведения. Сам автор называл их пренебрежительно «выдумкой». Ни одно из этих произведений при жизни автора не было издано отдельной книгой, напечатаны только отрывки.
Первым стал напечатанный между 1913 и 1914 годами гротескно-сатирический роман «Закопаноптикон, или хроника сорока девяти дождливых дней в Закопане», эпиграфом к которому автор поставил риторический вопрос: «Может ли поляк в нынешние времена смеяться». Струг, влюбленный в Татры, часто бывавший в Закопане, хорошо знал, какие нравы существуют в городке, который в период разделов Польши считался «духовной столицей Польши». Закопане — анклав, его не коснулись разделы, туда тянулись художники и деятели всех мастей. Многие из них стали героями романа, скрытыми автором под вымышленными фамилиями. «Закопаноптикон» — сатира на манерность и декаденство «Молодой Польши», татранский мистицизм (автор породирует стиль мистического романа Тадеуша Мицинского «Нетота. Тайная книга Татр»), абсурдные идеи и споры между всевозможными обществами и эксцентричными группами, выросшими под Гевонтом [горный массив в Западных Татрах — прим. перев.], как грибы после дождя (У Струга, среди прочих, появляются конфликтующие между собой Кружок татранских фанатиков, Кружок энтузиастов Татр и другие).
«Великий день» — отчасти продолжение «Закапаноптикона», но только в реалиях Второй Речи Посполитой. Юмористический роман автор связал с актуальной political fiction. В романе рассказывается о неудачной попытке государственного переворота, предпринятой в Закопане крайне правыми. В конце жизни Струг опять направил острие своей сатиры на текущую политическую борьбу. Он тогда работал над памфлетом «В Ненадыбах жизнь — что надо». Ненадыбы — вымышленный уездный городок, который сконцентрировал в себе грехи санационной политики [политическое движение, возникшее в связи с провозглашением Ю. Пилсудским лозунга «моральной санации» общественной жизни в Польше, 1926 год. — прим. перев.]: абсурд бюрократии и авторитаризм. «Настали такие времена, — говорят встревоженные мелкие чиновники, — что если хочешь есть государственный хлеб, надо сидеть тихо». Это «жизнь — что надо» — понятный лозунг, выражающий урапатриотизм в условиях нарастающего экономического кризиса. В романе высокопоставленный государственный чиновник говорит:
«Кризис? Спокойно, черт возьми. Есть, как есть, но главное, жизнь — что надо».
«Совесть нации»
В возрожденной Польше Струг бросился в водоворот общественной работы: участвовал в организации Товарищества рабочих университетов, состоял в правлении Профессионального союза польских литераторов. В 1929 году стал сенатором от ПСП.
Политическая жизнь Второй Речи Посполитой принесла ему массу разочарований. Попыткой рассчитаться с межвоенной действительностью стало «Поколение Марека Свиды». Действие романа начинается с революции 1905 года, а заканчивается в 1920-х годах. Струг опять зашифровывает там множество автобиографических мотивов: главный герой Свида — молодой барин, к неудовольствию отца совершенно не интересующийся родовым поместьем. Позднее — учеба в Пулавах и Кракове, легионы. Война с большевиками, опьянение независимостью и наконец разочарование из-за беспорядков среди молодой польской демократии, когда, как говорит герой, «Польша будто (…) вдруг состарилась, прежде чем он успел ею насладиться».
Струг, в начале 1920-х преданный лагерю Пилсудского, после «майского переворота» [военный переворот 12–14 мая 1926 года под руководством Юзефа Пилсудского — прим. перев.] постепенно отдаляется от него. После Брестского процесса [судебный политический процесс (с 26 октября 1931 года по 13 января 1932 года) против руководства центристских и левых партий Польской республики, входивших в блок «Центролев» — прим. перев.] отмечал: «Есть моменты, когда нельзя молчать». Струг отказывается от членства в проправительственной Академии литературы и в Союзе польских литераторов. Возглавляет Лигу защиты прав человека и гражданина, защищает права политических узников.
В интервью журналу «Wiadomości Literackie» Струг говорил: «Я полностью погружен в польскую действительность, но с действительностью так называемой официальной меня ничего не связывает и я не хочу иметь с ней ничего общего».
До конца жизни активно участвовал во многих гражданских инициативах, поддерживая их своим именем, хотя развивающаяся болезнь почек все чаще не давала ему возможности работать. Последнее неоконченное произведение Струга — «Миллиарды», продолжение «Денег» (1914). Книга, наполненная нью-йоркскими реалиями, — критика алчного капитализма, предостережение перед опасностью растущего потребления и углубляющегося неравенства.
Анджей Струг умер 9 декабря 1937 года. Его похороны вылились в многотысячную манифестацию. Небывалую, ведь там шли рядом политические противники: рабочие с красными флагами, легионеры Пилсудского, евреи, украинцы, белорусы. Владислав Броневский написал тогда стихотворение «На смерть Анджея Струга»:
Мы — подпольных людей потомки —
рождены в сырых катакомбах,
вырастали в глухих потемках,
наши годы — история бомбы.
Век рукою пятого года
нам ее за пазухи втиснул.
Наши школы — ночь, непогода,
мрак и виселицы над Вислой.
С этой бомбой нас жизнь таскала
по фронтам, потрепав порядком...
Но поэзия нам помогала
побеждать и в споре, и в схватке.
Анджей, ты нас учил: негоже
с пораженьем смиряться в печали.
И мороз подирал по коже
от того, как слова звучали!
Ты учил нас, как братом брата
признавать по делам — не по крови,
ты воспитывал демократа
в каждом мальчике польской нови —
чтоб народу служил непреклонно
в отчизне станка и плуга…
Так опустим стяги с поклоном
Перед гробом Анджея Струга.
(перевод А. Базилевского)
Влодзимеж Петшак позднее писал в «Диагнозах»:
«В Польше со времен Мицкевича существует традиция: кого-то из живущих писателей считать олицетворением совести нации. После смерти Струга и Жеромского это место и по сей день свободно».
Автор: Патрик Закшевский, август 2017.
Библиография:
- Andrzej Strug. Dzieło i czasy, Warszawa-Kraków 2014;
- Obrazy kultury polskiej. Andrzej Strug, Lublin 2011;
- Wspomnienia o Andrzeju Strugu, opr. S. Sandler, Warszawa 1965;
- Anna Kargol, Strug. Miarą wszystkiego jest człowiek, Warszawa-Kraków 2016;
- Alicja Kisielewska, Film w twórczości Andrzeja Struga, Białystok 1998;
- Henryk Michalski, Andrzej Strug, Warszawa 1988.
