Польский язык — это женщина | Статья

Польский язык — это женщина

lekkoatletka-nac.jpg, default, Женские соревнования по легкой атлетике, Краков, 1926. Фото: www.audiovis.nac.gov.pl (NAC)

#язык и литература

Пока польки впервые переступали пороги университетов, боролись за женское избирательное право и садились за руль трактора, языковеды занимались «женским окончанием». Поспевал ли язык за реальностью?

Быть женщиной

Слово kobieta ‘женщина’ в польском языке появляется в конце XVI века, и большинство исследователей во главе с языковедом Александром Брюкнером приписывают ему негативное значение. Они возводят его к koba ‘кобыла’ или kob ‘хлев’. Остальные — в частности, Францишек Славский и Кристина Длугош-Курчабова — видят здесь праславянские корни *kob ‘гадание по полету птиц’ и *veta ‘ворожея’. Однако в то время ворожбой занимались только простолюдины, а не представители шляхты. Говоря kobiety, имели в виду крестьянок и прислугу.

Нейтрализация этого слова произошла в последующие века. Кто-то поворотным пунктом считает Просвещение и «Мышеиду» Красицкого: «Mimo tak wielkie płci naszej zalety / My rządzim światem, a nami kobiety» («Несмотря на такие большие достижения нашего пола / Мы правим миром, а нами — женщины»). Другие, учитывая сомнительный контекст этих слов, указывают на XIX век и приводят слова Телимены из поэмы Мицкевича «Пан Тадеуш»: «Dość już tego – przerwała – nie jestem planetą / Z łaski Bożej, dość, Hrabio: ja jestem kobietą» (Довольно! — отрезала она. — Я не планета / Видит бог, довольно, Граф: я женщина»).

Если бы я могла быть мужчиной…

Thumbnail — Ирена Сольская в роли Зыха в пьесе Станислава Россовского «Навойка», Городской театр во Львове, премьера состоялась в 1901 году. Фото из коллекции Исторического музея города Кракова/Forum

В недалеком прошлом женщина, чтобы получить высшее образование, должна была соответствовать одному условию: быть мужчиной. Первой — полумифической — польской студенткой стала девушка по имени Навойка, которая примерно в 1414 году переступила порог Краковской академии, переодевшись в мужское платье. Ее разоблачили спустя целых три года — прямо перед выпускными экзаменами. У Навойки была последовательница: художница Зофья Стрыенская год училась в мюнхенской Академии изящных искусств под именем Тадеуша Грымалы Любанского.

Вместо высших учебных заведений для женщин появились высшие курсы, организованные Адрианом Баранецким в Кракове в 60-е годы XIX века. В Варшаве действовал т.н. Летучий университет (названный так, поскольку занятия всегда проходили подпольно, в разных местах — прим.ред.), выпускницей которого стала, в частности, Мария Складовская-Кюри. Среди полек отмечался рост интереса к учебе за границей, прежде всего в Швейцарии, Бельгии, Англии и Франции, но лишь немногим это было по карману.

Двери польских университетов открылись перед женщинами в конце XIX века. Студенток поделили на три категории: hospitantki (могли участвовать в занятиях без права сдавать экзамены), słuchaczki nadzwyczajne (им разрешалось сдавать экзамен на учителя), słuchaczki zwyczajne (по окончании курсов выдавался диплом). Благодаря Казимере Буйвидовой, которая использовала существующее законодательство, претендентки отправляли руководству института соответствующие прошения.

Таким образом в 1894 году на факультете фармакологии Ягеллонского университета появились первые слушательницы: Ядвига Сикорская, Станислава Довгялло и Янина Космовская. Три года спустя девушек допустили к регулярным занятиям на философском факультете. От «толпы женщин» и «нашествия студенток», как писали в те годы, дольше всего отбивались юридические факультеты и художественные учебные заведения. Однако со временем и они сдались под натиском эмансипационного движения после обретения Польшей независимости.

Вместе с первыми женщинами докторами наук, ассистентами, доцентами и профессорами возникли и языковые сложности. Уже в начале ХХ века читатель, подписывающийся инициалами X.M.J., спрашивал на страницах издания «Poradnik Językowy», правильно ли употреблять титул «доктор» в отношении женщины. Редакция ежемесячника указывала на необходимость образования формы женского рода doktorka по образцу aptekarz — aptekarka, даже вопреки предпочтениям непосредственно заинтересованных. «По мере допущения женщин в университеты, возможно, нам придется образовать еще и magisterka, а может, и adwokatka, и мы не отступим перед тем, чего разница полов требует от языковой логики».

В том же журнале за 1904 год опубликован коллективный протест читателей «против насилия над польским языком и сочетания с женскими фамилиями титула Dr (Doktor) вместо Drka (Doktorka)». Подобную позицию заняла редакция в 1911 году, упрекая женщин в том, что им «не хватает гражданского мужества признать, что они женщины, что они стыдятся своей женственности и притворяются мужчинами».

В межвоенные годы писали еще о «шалостях» и «варварстве, которых себе не позволил бы ни один культурный язык», однако в 1930-е годы уже склоняли к компромиссу: мужская форма в официальной речи, а женская — в разговорной. Бессменный главный редактор журнала «Poradnik Językowy» Витольд Дорошевский еще до Второй мировой войны предсказывал, что, возможно, приживется обращение «пани профессор», и вместе с тем заметил, что польский язык демонстрирует природную склонность к словоизменению.

В свою очередь Казимеж Нич, руководивший в то время коллективом издания «Język Polski», обращал внимание на страсть, «с которой некоторые улучшатели языка стараются — вопреки многовековой нашей традиции, но согласно своему педантически грамматическому чувству порядка — образовывать разные формы вроде posłanki, więźniarki […]».

«Послица» или послина», или как непросто бывает сделать выбор

О доступе к науке и оплачиваемой работе для женщин уже в середине 1880-х открыто говорила Паулина Кучальская-Рейншмит. Десятилетием позже она стала редактором и издателем журнала «Ster», в котором печатались все активистки, отстаивающие равноправие полов. Именно здесь писали о: талантливых музыкантшах (muzykantkach) и скрипачках (skrzypaczkach), гимназистках (gimnazistkach), избирательницах (wyborczyniach) и президентках (prezydentkach), правда, пока только иностранных. После покорения университетов следующим важным шагом в деле эмансипации женщин было получение избирательного права.

Юзеф Пилсудский вопреки собственным опасениям, что дамы не смогут «воспользоваться политическими правами» из-за своей ментальности, которая «от природы консервативна и подвержена влияниям», уступил натиску суфражисток с зонтиками в руках, протестующих на морозе у стен его резиденции. 28 ноября 1918 года он подписал закон, гласящий, что «избирателем в Сейм является каждый гражданин государства невзирая на пол». Польки в очереди к избирательным урнам опередили американок (те смогли раньше голосовать лишь в некоторых штатах), шведок, испанок и француженок.

Первые парламентские выборы в независимой Польше состоялись 26 января 1919 года, и женщины приняли в них активное участие. В Варшаве и Кракове примерно 58% от общего числа избирателей составили женщины, чуть меньше избирательниц отмечено в Лодзи. Однако высокая явка не отразилась на числе представительниц общества в сейме. В первом созыве Сейма Второй Речи Посполитой было восемь женщин-депутатов, а за все межвоенное двадцатилетие — 41 женщина-депутат (и 20 женщин-сенаторов). Как их следовало называть?

Сомнения одолевали читателя издания «Poradnik Językowy», который в апреле 1919 года спрашивал о правильности форм «poślina» и «poślica» [пол. poseł 'депутат']. Редакция дала довольно неожиданный ответ:

«Не от всех существительных можно образовать формы женского рода, даже в названиях животных, которые чаще всего требуют подобных изменений. […] Однако если мы чувствуем необходимость отличать депутата-мужчину от депутата-женщины (как начинают писать варшавские газеты), то необходимо искать аналогию, подобие. Следовательно, если существуют пары orzeł-orlica [орел-орлица], karzeł-karlica [карлик-карлица], sokół-sokolica [сокол-соколица], то и poseł-poślica [депутат-депутатка].

Horribile dictu! — как можно так называть члена “законодательного Сейма”! Кто-то выпутался из этой сложной ситуации, угодив и нашим, и вашим, и придумал форму: posełkini. Правда, это форма образована не от poseł, а от несуществующего *posełek, то есть маленький депутат, но в любом случае это лучше, чем kobieta-poseł [дословно: ‘женщина-депутат’]. Poślina не может существовать потому, что здесь нет значения другого рода, а есть значение чего-то худшего, как, например, pisarzyna («графоманка»).

Словаки называют депутата ablegat по латыни, а форма женского рода будет ablegatka. Может быть, это и у нас приживется?»

Спустя несколько лет уже писали, что распространяется форма «posłanka» и «лишь нерадивые газеты продолжают писать poseł». (Общественного одобрения формы «ministra» придется еще подождать). При случае обращали внимание на распространяющиеся «варваризмы в официальном наименовании женщин»: sekretarz ‘секретарь’, kancelista ‘канцелярист’, starszy referent ‘старший референт’.

Без женщин никуда

Две мировые войны и национальные восстания вынудили женщин занять места мобилизованных или погибших мужчин в государственных учреждениях, на фабриках и в транспорте. Увеличению числа работников женского пола способствовал и экономический кризис: мужчины были не в состоянии сами прокормить свои семьи, а женщина оказалась более дешевой рабочей силой. В межвоенный период только в горном деле и промышленности процент работниц вырос в два с лишним раза (с 240 тысяч в 1921 году до 519 тысяч десятилетием позже). Похожим образом дело обстояло в торговле и страховании.

Сбылись и предсказания редакторов журнала «Poradnik Językowy» 1901 года о необходимости деривата adwokatka. В правительственном издании «Dziennik Ustaw» за 1918 год мы читаем: «Адвокатом может стать гражданин Польского государства без различия пола». В дневниках женских политических клубов полно рекомендаций, касающихся выбора członkiń ('женщин-членов’), prezesek ('женщин-председательниц'), sekretarek (‘секретарш’), skarbniczek (‘женщин-казначеев’). В иллюстрированном женском еженедельном журнале «Bluszcz» немало статей того периода о inspektorkach (‘женщинах-инспекторах’), biuralistkach (‘женщинах-бюрократах’), kierowniczkach (‘женщинах-руководительницах’) и ławniczkach (‘женщинах-заседателях’), хотя принцип выдержан не до конца, например, «kobiety burmistrze» (‘женщины-мэры’).

Разрушенная Второй мировой войной страна нуждалась в рабочих руках. Новая власть использовала лозунги о равноправии полов для профессиональной активизации женщин. Их отправляли работать на тракторах (со знаменитого плаката взирала Магдалена Фигур, возглавившая первую бригаду трактористок), а «женское окончание» попытались «сдать в архив» как проявление консерватизма, «тесной научной педантичности, отсталости» (как писал Эугениуш Павловский в «Język Polski»). Дорошевский отмечал практически повсеместную тенденцию игнорировать физическую природу личности в классифицирующих названиях. Именно маскулинизация, как утверждала пропаганда, должна была стать синонимом прогресса, общественным признанием женщин (по словам Антонины Обрембской-Яблонской), в то время как «грамматически женское наименование словно ставит клеймо неполноценности». В этом убеждал Зенон Клеменсевич и добавлял: «Неприязнь к женским наименованиям растет, поскольку их рекомендуют в основном мужчины, и кажется, что таким образом они стремятся сохранить свое превосходство».

Сексизм по-польски

Если в зарубежных публикациях термин «языковой сексизм», то есть обесценивание того или иного пола (почти всегда женщин) при помощи языка, уже давно прижился, то на берегах Вислы говорят, как правило, о «родо-половой асимметрии». Давайте посмотрим на несколько примеров мужского доминирования в польском языке.

И Реймонт в романе «Мужики», и Богуславский в пьесе «Краковяки и гурали» описывали целые социальные классы, а не только их мужских представителей. А вот название романа Болеслава Пруса «Эмансипированные женщины» («Emansipantki») однозначно указывает на героинь женского пола. Одна из главных улиц Лодзи — аллея Текстильщиков (Aleja Włókniarzy), хотя в этой сфере работали в основном женщины, о чем напоминает Марта Мадейская в репортаже «Аллея Текстильниц» («Aleja Włókniarek»). Подобные универсальные мужско-личные формы существительных называют генеричными (обобщающими).

Антидот для подобного неравенства некоторые лингвисты склонны видеть в параллельном использовании мужской и женской форм. Бэрбель Мемец в статье 1993 года «Кто такой ‘человек’?» размышляет: «Следует задать себе вопрос, кто несет ответственность за очевидные случаи асимметрии, заметные в словарных статьях? Авторки (autorki) и авторы (autorzy) словаря? Пользователи (użytkownicy) и пользовательницы (użytkowniczki) языка? Авторы и авторки цитируемых произведений? Пожалуй, все (wszyscy i wszystkie) понемногу». Подобный дуализм форм, как отмечает Эва Возьняк, мы встречаем уже в межвоенном двадцатилетии в государственных изданиях и прессе. Однако такое заманчивое решение не соответствует принципу языковой экономии.

Идем дальше. Дядю с тетей мы называем «wujostwo» [от пол. wuj ‘дядя’], а не *ciotostwo [пол. ciotka ‘тетя’], a еще до недавнего времени в ходу были наименования жен и дочерей, образованные от фамилии или профессии мужа или отца: profesor, отсюда profesorowa и profesorówna; Одо Буйвид, отсюда Казимера Буйвидова (фамилии по мужу чаще встречаются в академической среде). А что со словообразованием имен нарицательных? Malarz (‘художник’) появился раньше, чем malarka (‘художница’), aktor (‘актер’) раньше, чем aktorka (‘актриса’), mistrzyni (‘чемпионка’) в языковом отношении происходит от mistrz (‘чемпион’). А в обратную сторону? Wdowiec (‘вдовец’) от wdowa (‘вдова’), gąsior (‘гусак’) от gęs (‘гусыня’)…

Кроме того, зачастую значение слов, обозначающих именно женщин, меняется с нейтрального на пейоративное: lafirynda (‘потаскушка, вертихвостка’) прежде была щеголихой, следящей за парижской модой, а словом kurtyzana (‘куртизанка’) когда-то называли придворную даму. Kobieta — как сказано выше — в этом ряду исключение.

С помощью окончания легко изменить пол, но далеко не все готовы принять полученную лексему. Некоторым режет слух naukowczyni (‘ученая’), хотя только формант -i(y)ni в польском языке можно считать однозначным. Популярный суффикс -ka никого не удивляет, но порой вызывает возражения: reżyserka может быть, не только женщиной-режиссером, но и помещением (кабиной режиссера), dziekanka — не женщиной-деканом, академическим отпуском, sekretarka звучит не так гордо, как sekretarz (госсекретарь или секретарь редакции). Впрочем, этот суффикс используется также для образования уменьшительных наименований, названий видов деятельности, мест и инструментов. У слова poetka дела обстоят лучше, чем у poetessa (из французского), которая ассоциируется с представительницами «Молодой Польши».

Непростая судьба у слов filolożka (‘женщина-филолог’) и dramaturżka (‘женщина-драматург’) — по мнению авторов книги «Kultura języka polskiego» они обречены на насмешки. Формы socjolożka (‘женщина-социолог’), psycholożka (‘женщина-психолог’) и etnolożka (‘женщина-этнолог’) были зафиксированы в «Универсальном словаре польского языка» Станслава Дубиша в 2006 году с пометкой: разговорное. А у Шимчака в «Словаре польского языка» («Słownik języka polskiego», 1971) без помет появляется architektka, несмотря на сложное для произношения стечение согласных. Женщинам-адъюнктам (adiunktki) придется запастись терпением.

Мужчинам тоже живется нелегко. Как показали Малгожата Карватовская и Иоланта Шпыра-Козловская в «Лингвистике пола», польский язык демонстрирует необычайное лексическое богатство при описании мужчин: злоупотребляющих алкоголем (мужественность непьющих и вовсе под вопросом), склонных к скандалам и дракам, имеющих проблемы с законом, неустроенных в жизни.

***

Язык отражает действительность, однако общественно-культурные изменения происходят быстрее, чем кодификация. Женские наименования профессий и функций лучше представлены в словарях польского языка XIX и первой половины ХХ века, чем в словарях более позднего времени. Универсальное «мужское окончание», активно рекламируемое в ПНР, начинает сдавать свои позиции в середине 1990-х. В польском языке становится все больше феминитивов, причем возвращаются многие давно забытые формы. Огромный шаг в деле восстановления языковой симметрии сделали варшавские лингвистки, создав первый в польской лексикографии «Словарь феминитивов польского языка» («Słownik nazw żeńskich polszczyzny», 2015). В нем они фиксируют забытые, привычные, а также еще незафиксированные, но уже прижившиеся образования, например, subiektka (слово subiektki использовал Бруно Шульц как синоним panienki sklepowe), menedżerka и house menedżerka (‘женщина, занимающаяся домом'), slamerka (‘женщина, исполняющая рэп’), freelancerka (‘женщина-фрилансер’), ghostwriterka (‘женщина-литературный негр’).

Отец польского языкознания Бодуэн де Куртенэ в 1907 году утверждал, что язык не неприкосновенный идол, а «орудие и деятельность», а следовательно, «человек не только имеет право, но это его социальный долг — улучшать свои орудия в соответствии с целью их применения». «Польский язык» звучит благородно, но разве «польская речь» не красивее?

Источники:

M. Karwatowska, J. Szpyra-Kozłowska «Lingwistyka płci: ona i on w języku polskim», Lublin 2010
M. Łaziński «O panach i paniach: polskie rzeczowniki tytularne i ich asymetria rodzajowo-płciowa», Warszawa 2006
«Równe prawa i nierówne szanse. Kobiety w Polsce międzywojennej» (pod red. A. Żarnowskiej i A. Szwarca), Warszawa 2000
E. Woźniak «Język a emancypacja, feminizm, gender», Rozprawa Komisji Językowej ŁTN, t. LX, 2014
журналы: «Poradnik Językowy», «Język Polski» и «Słownik nazw żeńskich polszczyzny» (pod red. A. Małochy-Krupy), Wrocław 2015

Язык Russian

феминизм

польский язык

Польский язык