В своих текстах Исаак Башевис Зингер настолько точно зафиксировал топографию Варшавы, что по ним можно легко нарисовать карту довоенного города (в таких произведениях, как «Семья Мускат», он «возродил» разрушенную столицу). Во время постоянных переездов писатель нередко терял все документы — эта же напасть преследовала героев его книг. Он часто возвращался мыслями в места своего детства, но при этом даже в Польше чувствовал себя временным жильцом.
Нестабильная финансовая ситуация и нарастающие антисемитские настроения в соседней Германии ускорили решение писателя эмигрировать в США вслед за братом. Зингер покинул Польшу в 1935 году. В Америке он написал свои крупнейшие произведения Зингера, там он познакомился со своей будущей женой Альмой Вассерман и начал работу в еврейском журнале «Forwerts». У него никогда не возникало желания вернуться в Польшу, которую он называл «кладбищем еврейского народа». Как сказала его биограф Агата Тушиньская, «он поселился в словах».
Язык
Исаак Башевис Зингер в своей квартире. 1978. Майами, США, фото: Кэти Вилленс/AP/East News
Зингер учил польский язык, чтобы читать Мицкевича и Словацкого, но так и не научился свободно на нем говорить. В ранней юности он написал свое первое стихотворение на иврите, пробовал писать на этом языке прозу, но чувствовал его ограничения. Это был язык религиозных текстов, а не будничной жизни. Зингер остановился на идише, на котором, как и его литературные герои, говорил и думал сам. На банкете по поводу вручения Нобелевской премии в 1978 году он сказал:
Во-первых, я люблю писать романы о духах. А духам лучше всего подходит умирающий язык. (…) Во-вторых, я верю в воскресение. Я уверен, что вскоре придет Мессия и однажды миллионы людей, говорящих на идиш, восстанут из могил. Первым вопросом, который они зададут, будет звучать так: а нет ли почитать чего-нибудь новенького на нашем языке?!
Выдающийся исследователь творчества Зингера Хоне Шмерук утверждал, что писатель «верно передает специфическое богатство языка евреев центральной Польши, вместе с целой гаммой звуков, которые для уха, привыкшего к другим диалектам языка идиш, звучат по-особенному». В умении разнообразить монологи Зингер достиг мастерства. Он считал, что в литературном произведении должен быть напряженный сюжет, а в авторском стиле должна чувствоваться страсть к писательству. Свое мастерство он оттачивал в коротких прозаических формах: еврейские литераторы завидовали умению Зингера писать сочным языком рассказчика-балагура.
К сожалению, стилистическое богатство его произведений в переводах на иностранные языки часто терялось, поэтому нобелевский лауреат сам охотно принимал участие в процессе перевода своих произведений. Он редактировал и менял крупные фрагменты, дописывал или выбрасывал описания и диалоги в английских текстах. Он повторял, что это язык недосказанности, тогда как идиш — язык преувеличения.
Прирожденный рассказчик
Исаак Башевис Зингер подписывает фотографии на приеме, организованном местной еврейской общиной, Стокгольм, Швеция, 1978, фото: Чак Фишман/Getty Images
Он был индивидуалистом, избегал толпы, но, если хотел, умел быть душой компании. Зингер всегда терпеливо выслушивал чужие истории. Больше всего его расстраивали писательские неудачи. Он писал везде: на клочках бумаги, в блокнотах, которыми потом не пользовался. В своих произведениях писатель рассказывал о грехе и святости, показывал еврейский мир без ретуши, изображал людей со всеми их слабостями и странностями — верящими в диббуков и демонов, как в рассказе «Гимпель-дурак». Варшава была для него потерянным раем, и тем не менее она запомнилась ему как город, состоящий из двух разных, порой враждебных друг другу миров: польского и еврейского. Эта амбивалентность видна не только в его романах и рассказах, но и в публицистических статьях.
Почти все события, которые Зингер изображает в своих произведениях, происходят до Холокоста. Даже когда дело идет к началу Второй мировой, рассказчик показывает Катастрофу отстраненно, с перспективы большого сообщества, в последних главах («Семья Мускат») или в эпилоге («Шоша»). В этом случае автор отсутствует.
Литературные критики, особенно еврейские, из-за смелых эротических описаний называют Зингера порнографом. Его герои не стесняются своего тела, свободно предаются страсти, а муки ревности, похоже, доставляют им наслаждение. Галерею женских образов Зингер создавал, основываясь на собственном опыте: это польские горничные, молодые коммунистки и эксцентричные еврейки. Главному герою случается любить несколько женщин одновременно, любовные многоугольники присутствуют в «Сертификате», «Врагах. Истории любви» и в «Люблинском штукаре»: в полигамном Вертере критики видят альтер эго автора. Сколько из этих романов имело место в действительности, неизвестно, ведь Зингер и сам говорил, что «искусство — это ложь, которая говорит правду».
Творчество Зингера сравнивают с произведениями Пруса и Ожешко, хотя, как он сам признавался, ему эти авторы были незнакомы. Ему несомненно была ближе та концепция литературы, которую он сформулировал в рецензии на рассказы Бруно Шульца:
Я бы сказал, что его главной целью была дискредитация литературы и одновременно создание небольшого литературного шедевра. Этого Шульц достигал путем оригинального сочетания реализма и нонсенса, настоящих образов и пустых фраз, реальности и фантазии, сна и яви. (…) Он, собственно говоря, пародирует не столько литературу, сколько сознание людей, силу слова, демонстрируя при этом необычайную литературную мощь.
Зингер обожал приключения Шерлока Холмса, но при этом долго отказывался писать для юных читателей, считая детскую литературу второстепенной. Свое мнение он поменял только на седьмом десятке. В юной публике он разглядел способность спонтанного восприятия литературы, а в общении с ней — шанс на реализацию своей творческой миссии, которая для него заключалась в открытии читателям еврейской культуры. В его рассказах для детей доминируют идиллический образ действительности и любовь к животным (Зингер более 30 лет был вегетарианцем, мотивируя это этическими соображениями). В детстве слушательницей его невероятных историй была дочка соседки Шоша (ее именем он назвал свой роман). Писатель говорил ей, что история мира — это книга, которую можно читать только в одну сторону — справа налево — потому что написана она на идиш.
Исаае Башевис Зингер умер в возрасте 87 лет, его похоронили на еврейском кладбище в Нью-Джерси.
