ДШ: Вы сказали, что вы — «не до конца пианист». Но вы же получили музыкальное образование.
ВН: Игре на фортепиано я учился в начальной музыкальной школе в родном городке Радзынь-Подляски. Возможности были ограничены: фортепиано, скрипка и еще пара инструментов. В класс фортепиано сопотской Высшей государственной школы музыки меня не взяли: уровень образования ниже необходимого. Однако я хорошо сдал теорию, и приемная комиссия решила, что у меня хороший слух, есть способности, только играть не умею. Меня приняли, но не в класс фортепиано, а туда, где готовили музыкантов для работы с хором или самодеятельными коллективами в домах культуры. В высшей музыкальной школе я взял в руки кларнет, с ним же ее и закончил. Но фортепиано, между делом, я никогда не бросал. Играл на нем в разных джазовых ансамблях, которые мы организовывали в то время. На саксофоне начал играть позже.
ДШ: Как к вам в руки попал саксофон?
ВН: У нас был квартет. Мой товарищ играл на вибрафоне и, как и я, на фортепиано. Кроме концертов, чтобы подзаработать и удержаться на плаву, мы играли на вечеринках и «файфах»: такие дискотеки, которые начинаются в пять часов вечера. Поскольку вибрафон — это большой, громоздкий инструмент, мы договорились, что я быстро научусь играть на саксофоне, и на халтурах буду играть на нем, а он на фортепиано, а на концертах — я на фортепиано, а он на вибрафоне. С этого все и началось. Позже основные этапы моей джазовой карьеры были связаны с саксофоном.
ДШ: Вас никогда не привлекала стезя классического музыканта?
ВН: Да, когда я учился, я довольно серьезно занимался классической музыкой. Заканчивая сопотскую школу, я даже договорился с деканом, что как только получу диплом кларнетиста, начну учебу заново — на фортепиано. Готовился, брал частные уроки, чтобы наверстать упущенное. В общем, все было согласовано. Но так случилось, что как только получил диплом, я «всего на две недельки» поехал в Варшаву. И вот я живу в Варшаве до сих пор, а все те уговоры быльем поросли. Две недели превратились в шестьдесят лет.
ДШ: А что же произошло за те две недели?
ВН: Получил работу. Я как раз начал играть в профессиональном коллективе у Анджея Тшасковского. К тому времени почти вся его команда — Януш Муняк, Яцек Осташевский, Томаш Станько — уже была в Варшаве, и они подговорили меня выступать в студенческих клубах: «Гибриды», «Стодола» и «Гипнотика». Сцен было достаточно, чтобы зацепиться и удержаться. Еще одна важная деталь: в те времена выехать из Польши на фестиваль или по заграничному контракту можно было только через Пагарт. Пагарт держал загранпаспорта артистов у себя, ни у кого дома паспортов не было. Чаще всего музыкантов приглашали клубы из Восточной Германии, но пока приедешь в Варшаву и все оформишь, контракт пропадал. Немецкие клубы хотели заполучить коллектив сразу, а не через полгода, а у нас все это длилось черт знает сколько. Побеждал тот, кто был на месте и следил, чтобы все документы оформили в срок.
ДШ: Этого хватило, чтобы изменить планы и отказаться от карьеры классического музыканта?
ВН: Никто тогда не думал ни о какой карьере! Достижением было то, что Тшасковский предложил мне играть с ним. Это открывало передо мной двери в любой коллектив. Никто всерьез не задумывался о будущем. Жили втроем в одной комнате, и это было здорово! Все музыканты часто играли друг с другом, так что вместе возвращались и вместе шли на работу. Единственный недостаток, и довольно существенный, — в Варшаве нельзя было прописаться. Тогда варшавскую прописку получали после официального трудоустройства, а на работу принимали только тех, кто прописан в Варшаве. Когда милиция требовала документы, где указывалось место проживания и работы, нужно было все время врать. «Как это вы не работаете?», — «Работаю, я артист». Это ему ничего не говорило и он продолжал. «Так, а где вы живете?», — «Я приехал на концерт, завтра уезжаю». Это постоянное вранье страшно утомляло. В Варшаве я прописался только через тридцать лет.
ДШ: А официально на работу удалось устроиться?
ВН: Единственную работу, на которой я был официально трудоустроен, я получил под конец жизни Тшасковского. Он был директором Оркестра радио и телевидения и предложил мне работу пианиста. Забавно то, что он сам был пианистом, а я в его секстете играл на саксофоне. Тогда меня впервые взяли в штат. Ставка была смешной, такой же, как у профессора в университете. Месячная зарплата — как гонорар за хороший концерт. Мало что изменилось с того времени. Титул профессора по-прежнему ничего не значит.
