«Там же, где карта уже вовсю южная, палевая от солнца, потемнелая и, словно спелая груша, сожженная от летней погоды, там, точно кошка на солнце, лежит она – избранная краина, особенная провинция, город, единственный на свете. Напрасно говорить о нем с профанами!» – таков девиз нынешнего, седьмого по счету Международного Фестиваля Бруно Шульца в Дрогобыче.
Бруно Шульц родился 12 июля 1892 года в обедневшей купеческой семье ассимилированных евреев. В доме говорили по-польски и по-немецки (немецкий в то время был обязательным в Галиции). Творческий расцвет писателя и художника пришелся на межвоенный период, 1930-е годы, когда были написаны «Коричные лавки» (1934) и «Санатория под клепсидрой» (1937). В то время писатели стали обращаться к субъективным ощущениям и восприятию мира. В поэтике преобладали интроспекция, внутренний монолог, поток сознания, а также всевозможные деформации оптики – гротеск, абсурд, пародия. Это новаторство блестящим образом воплотилось в творчестве «великой троицы», или «трех мушкетеров», как назвал их французский литературовед Жан-Пьер Сальгас – Виткевича, Шульца, Гомбровича. Безусловно, это писатели очень разные и объединяет их, пожалуй, лишь обостренное ощущение надвигающейся катастрофы, угрозы гибели бесспорных культурных ценностей и самого существования личности. Виткацы идет по пути гротеска и психоделии, подкрепляемой экспериментами с наркотиками. Гомбрович сталкивает стихию хаоса и формы, исследует комплекс незрелости и примеряет различные маски. Шульц создает собственную мифологию европейской провинции – провинции, по словам Бориса Дубина, «как строя жизни и уклада культуры, затягивающей серостью, гасящей любой проблеск, вперемешку, внавал хранящей память и исподволь накапливающей будущее», – и метафизику семьи, то приравнивая отца ко всемогущему Демиургу, то низвергая его до роли членистоногого, которого, в конце концов, варит на обед мать.
Заколдованный город
Дрогобыч, ул. Юрия Дрогобыча (бывш. Флорианская), где жил Бруно Шульц. Фото: Полина Юстова
Шульцу, скромному школьному учителю рисования, удалось в одиночку создать свой универсум, своеобразную «республику мечтаемого», населенную полуреальными персонажами, пронизанную «таинственной сутью вещей», насыщенную «половодьем визий». «Избранную краину», в которой время «отступается в глубину», растягивается и сжимается, вплетается, подобно апокрифу, в страницы великой Книги, осыпается, будто в песочных часах «Санатории под клепсидрой», небывалый ветер высвобождает «бродильню мрака» с чердаков и кровель, а в полутемках ночи «множатся, перепутываются и меняются местами улицы. Можно даже сказать, что из городских недр порождаются улицы-паразиты, улицы-двойники, улицы мнимые и ложные. Очарованное и сбитое с толку воображение чертит призрачные планы города, вроде бы давно известные и знакомые, где у странных этих улиц есть место и название, а ночь в неисчерпаемой плодовитости своей не находит ничего лучшего, как поставлять всё новые и новые обманные конфигурации».
«В своих рассказах он ни разу не назвал его по имени, и его гротескный город очень мало похож на тогдашний или нынешний Дрогобыч. Тем не менее, заселив его своими персонажами и разыграв на его подмостках метафизические истории, он создал достовернейший экспрессионистский портрет души этого города — и тем его обессмертил.» (Вера Меньок, «Бруно Шульц и его “особенная провинция”»)
Не случайно шульцевский Дрогобыч, этот «город, единственный на всем белом свете» часто сравнивают с кафкианской Прагой, джойсовским Дублином и Витебском Марка Шагала.
Тем временем реальный Дрогобыч, побывавший в своей истории попеременно русским (частью Русского воеводства), польским, австрийским, опять польским, советским, немецким, опять советским и, наконец, ставший украинским, наряду с Выборгом, Калининградом, Вильнюсом, Гданьском и Щецином принадлежит к категории «переходных городов» – городов, в которых тоталитаризм, национализм и войны XX века привели к радикальной смене национального состава. До Второй мировой войны население Дрогобыча делилось на три приблизительно равные части: польскую, еврейскую и украинскую.
«Это означает, что Дрогобыч, даже в большей степени, чем Львов, где, по всей видимости, процент украинцев был значительно меньше, был городом трех культур – еврейской, польско-римско-католической и украинско-грекокатолической. (…) Сегодняшние жители Дрогобыча признают то влияние различных существующих и бывших культурных групп, которое они оказывали на их город. Отдают себе отчет в том, что живут в многокультурном городе в смысле культурного наследия» (Яцек Курчевский, «Следы шульцевского Дрогобыча в сегодняшнем Дрогобыче – взгляд социолога»).
Утраты и обретения
Из литературного наследия Шульца уцелело немногое. Два сборника рассказов: «Коричные лавки» и «Санатория под Клепсидрой», переписка, изданная впоследствие в томе «Книга писем». Они уцелели чудом. Шульц хранил адресованные ему письма, рукописи и рисунки на чердаке своего дома на Флорианской улице. Осознав, что все евреи обречены, он пытался спасти хотя бы архив. Сбежал из гетто, в которое во время немецкой оккупации попал вместе с остальными дрогобычскими евреями, проникнул в свой дом, собрал рукописи и раздал их «христианам с арийской стороны», у которых был шанс уцелеть. В итоге, почти все пропало. Сохранились лишь несколько писем, которые завалились за балку перекрытия. После войны их нашел ученик Шульца Файвель Шраер. Один из пакетов с частью материалов был впоследствии найден в Лодзи. Другие пропали навсегда, затерявшись то ли в архивах гестапо, то ли КГБ.
Дом Бруно Шульца в Дрогобыче. Фото: Полина Юстова
В переписке упоминается роман «Мессия», но никому из литературоведов и поклонников творчества галицийского писателя так и не удалось найти его следы. Среди шульцеведов даже бытует мнение, что роман этот не следует искать, он должен остаться неразгаданной тайной, чтобы в истории его автора никогда нельзя было поставить точки. Впрочем, и без этого в биографии Шульца и по сей день много белых пятен. Всем, что мы знаем сейчас о его жизни и наследии, мы обязаны многолетнему труду поэта и писателя Ежи Фицовского, который по крупицам, по воспоминаниям современников и родных, буквально воссоздал биографию Шульца в книге «Регионы великой ереси и окрестности».
«Начинать пришлось с самых элементарных задач, хотя бы – для начала – таких, как установление даты рождения и даты смерти писателя, которых не знали тогда даже самые добросовестные литературоведы» (Ежи Фицовский, «Регионы великой ереси и окрестности»).
Джон Апдайк назвал Бруно Шульца «величайшим преобразователем мира в слова», Патти Смит причислила «Улицу Крокодилов» к пяти важнейшим текстам в ее жизни. Творчество Шульца высоко ценили Богумил Грабал, Данило Киш и другие. Почему же сейчас имя этого величайшего художника слова известно в основном лишь узкому кругу специалистов и немногочисленным почитателям его таланта? Culture.pl побывал на VII Международном Фестивале Бруно Шульца, поговорил с его организаторами и участниками и попытался ответить на этот вопрос.
Полина Юстова: Что происходит между фестивалями? Интересуются ли жители Дрогобыча фигурой Шульца? Принимают ли его?
Вера Меньок, идейный вдохновитель и организатор Международного Фестиваля Бруно Шульца: Жители Дрогобыча ходят на мероприятия фестиваля. Их много на театральных проектах и на концертах. Шульцология – это весьма герметичная ситуация, но я буду держаться этого как доминанты фестиваля всегда, потому что его история началась с конференции. В 2002 году сначала мы с моим покойным мужем Игорем Меньком сделали впервые в Украине международную шульцевскую конференцию, а потом Игорь подумал, что нужно эту формулу разукрасить. Это была его задумка – чтобы разные люди могли приезжать, не только те, кто сухо, как он считал, занимался наукой. Я очень довольна, что тогда это поняла. К тому же, ежегодно 19 ноября в день трагической гибели Шульца, в 11 часов – это уже все горожане знают – мы проводим молитву. Сначала кадиш, потом молится римско-католический священник или два – потом грекокатолический. В последние годы к нам присоединился православный украинский священник. Этому нет аналога в городе и это очень хорошо. Шульц возвращает городу память о том, какой он был. Какой он есть.
У нас есть не только молитва. Есть проект, который называется «Вторая осень». Во-первых, такое произведение есть у Шульца. Во-вторых – второй шанс жизни, бесконечность. Это литературные встречи, презентации, музыкальные и театральные проекты. У нас очень хорошо функционирует студенческий театр «Альтер». Они, по сути, первыми поставили на украинском языке Шульца на сцене. У них уже есть свои фанаты в городе. К ним идут молодые люди. Я иногда не могу к ним пробиться – у них маленькая сцена, маленькое помещение человек на 60. И это тоже огромный результат. Но самое главное, что это молодые люди. То есть фестиваль существует не только в так называемой главной программе.
Еще мы ведем издательскую работу и устраиваем литературные встречи. Я стараюсь минимум два раза в год делать встряску и приглашать таких звезд, как Бойченко, Любка, Андрухович и Жадан. Мы постоянно что-то делаем. Даже если это не связано напрямую с Шульцем. Я думаю, что назад пути нет. Очень много людей хотят принимать участие, хотят приезжать. Это огромный потенциал для города. Я думаю, что здесь будет так же, как с Кафкой в Праге. Уже хотят делать трассу Шульца, открылся Туристический информационный центр, в котором работает молодой историк из нашего университета. То есть начинает образовываться сеть – информационная и сеть желания. Понимания, что это нужно для города.
VII Международный Фестиваль Бруно Шульца в Дрогобыче. Богдан Задура читает фрагменты прозы Шульца. Фото: Полина Юстова
ПЮ: Очень интересно, как здесь все эти материи сосуществуют – Австро-Венгрия, советская Украина, современная Украина.
ВМ: Они не сосуществуют теперь. Это нужно четко понять. И осознать, что этого мультикультурного мира нет. И уже не будет. Есть триста или чуть больше поляков в городе, в котором почти сто тысяч населения. Есть евреи, но их намного меньше. Но уже ни одного как Альфред Шраер (ученик Бруно Шульца, последний человек, который помнил его живым – прим. ред.). То есть ни одного еврея отсюда. Не будем ничего придумывать. Этого мира уже не будет. И мое задание – постоянно напоминать о том, что он был. Возвращать память. Мы сотрудничали с варшавскими и жешовскими социологами. Возглавлял этот проект профессор Яцек Курчевский. Я сначала думала – зачем мне социологи? Но оказалось, что это ужасно интересно. Потому что я благодаря этим социологическим опросам, так называемым глубинным интервью и анкетированию, которое проводилось очень широко, по всему городу, узнала о том, что знают люди. Три четверти опрошенных сказали, что знают Шульца и понимают, что это человек, благодаря которому наш город известен в мире. Четверть респондентов смогли без подсказки социологов назвать Музей Бруно Шульца, Дом Бруно Шульца и место его гибели как места, имеющие особую ценность для культурного наследия города. Профессор Курчевский так и написал, что это результат фестиваля. И это действительно так. Фестиваль проходит с 2004 года, уже 12 лет. Если бы вы приехали в 2004 или 2006, то никто бы не знал, кем был Бруно Шульц. А вчера в театре какая-то дама, местная жительница, подарила мне сумочку, положила туда сухие весенние цветы, чтобы весна для меня продолжалась. И вышила «Шульцфест 2016» и наш логотип.
ПЮ: А почему вы вообще этим начали заниматься?
ВМ: Причина весьма личная. Я заканчивала русскую филологию, это было мое первое образование. В Донецке я защитила диссертацию по теории литературы. Польский язык всегда был близок, но не настолько, чтобы преподавать, чтобы заняться полонистикой. Но когда я приехала обратно, уже после защиты, покойный профессор Марк Яковлевич Гольберг, который был моим шефом, сказал, что на украинско-польской филологии, которая тогда уже дошла до пятого курса, некому читать «двадцатку», то есть современную литературу. Это было самое начало 90-х. Первый период, о котором я должна была читать лекции – межвоенное двадцатилетие. Ну и Шульц. Я прежде его не читала. Со мной случился шок. Я, конечно, мужа сразу втянула. Игорь был очень энергичный, обаятельный, харизматичный. Он поехал в Институт книги, встретился с его тогдашним директором Новаковским, и у него все сразу получилось!
ПК: А как воспринимают Шульца ваши сегодняшние студенты?
ВМ: Им сложно. Но я их веду в музей, я им делаю прогулку по Дрогобычу, рассказываю и втягиваю. У них появляется эмоциональная зависимость. Не у всех, конечно. Есть многие, которые изображают, что вроде бы все хорошо. Но я же вижу, что даже не прочитали. Ленятся. Очень сложно идет, с ними нужно беседовать. Фильм Войцеха Хаса мы всегда смотрим. Картина не самая простая, но это помогает хотя бы визуально.
VII Международный Фестиваль Бруно Шульца в Дрогобыче. Факельное шествие с чтением фрагментов прозы Бруно Шульца. Фото: Полина Юстова
В этом году в фестивале приняли участие представители многих стран, в том числе России и Австралии. Что привело их в 2016 году на дрогобычскую землю?
Сергей Слепухин (Екатеринбург), поэт, художник, эссеист, главный редактор журнала «Белый ворон»: Польша в моей жизни появилась, когда я был второклассником. В это время один из моих друзей увлек меня филателией, а доступными для коллекционирования были марки Польской Народной Республики. Их было много, и они меня удивили великолепным качеством и картинами неизвестных мне польских художников.
ПЮ: И вы дальше начали изыскания в этой области?
СС: Мне было очень интересно, что это за вавельская голова, что это за художники – Ольга Бознаньская или Яцек Мальчевский. Мне хотелось иметь представление, где они работали, где жили, были ли они, как Генрик Семирадский, художниками императорского Санкт-Петербурга, или родились и практиковали в Кракове или Варшаве. То есть это все рождало вопросы. Я шел в библиотеку, старался читать.
ПЮ: То есть, в то время в Советском Союзе были доступные источники?
СС: Был журнал «Польша» с разделом о культуре. Там много писали о том, что можно посмотреть в Варшаве, в Национальной галерее, в краковских музеях. Эта информация была доступна и мне даже кажется, что она была более доступна, чем сейчас. Сегодня я погружаюсь в Интернет или читаю «Новую Польшу». Был прорыв, когда я учился на четвертом курсе института. Я приобрел книгу, она была переводная на польский язык, рассказывала об истории европейского искусства. Мне очень хотелось ее почитать, и я начал учить польский. Я отнесся к этому очень серьезно. В институте учился парень, Анджей Лососовский, которому я задавал вопросы, который надо мной посмеивался, как «старый прибалт», что я говорю, как варшавское радио, а так настоящие поляки не говорят. Вот чтобы научиться говорить, как настоящие поляки, я напросился к нему в гости и, накопив денег, съездил в Вильнюс, где какое-то время жил у них в семье, посещал костелы. Кстати, мы до сих пор поддерживаем отношения, несмотря на то, что прошло уже тридцать лет, много исторических и политических событий, он уже живет не в Литве, а в Гданьске.
Стенли Билл, полонист из Австралии, основатель полонистики в Кембридже: Я случайно оказался в Польше. Когда мне было 19 лет, я путешествовал по Европе – меня всегда интересовала Центральная и Восточная Европа. Затем мне захотелось остаться подольше, прежде всего в Румынии. Почему-то именно она особенно меня в то время привлекала. Но в итоге получилось так, что я нашел работу в Польше, в Бельско-Бялой. Я прожил там год, вернулся в Австралию и думал, что это было отличным приключением, но не более того. Закончил вуз и решил вернуться в Польшу. Оказался в Кракове, где окончил магистратуру. С этого момента я чувствовал, что пустил в Польше корни.
Бруно Шульц на лестнице своего дома
на Флорианской улице, 1933–34, фото:
Czeskie Centrum / České centrum Praha
ПЮ: Хорошо, с Польшей понятно. А откуда интерес к Шульцу?
СБ: Я получил том рассказов Шульца в свой первый год в Польше от шефа – владельца языковой школы, в которой я работал. Это был перевод на английский. И на меня с самого начала эта проза произвела неизгладимое впечатление. Это было мое. Не могу этого рационально объяснить, но я понял сразу, что хочу увидеть Дрогобыч. Спустя два года я приехал сюда впервые. Совершенно один. С тех пор я бывал в Дрогобыче, наверное, раз семь. И три раза на фестивале. То есть я здесь уже почти что местный.
ПЮ: Ты нашел то, что искал?
СБ: Да. Первый день был по-настоящему магическим. Правда, потом я заболел каким-то кошмарным гриппом. Один, ни слова по-польски, ничего не понимал. Ситуация была критичной. Но в этот первый день было много сюрпризов, потому что я тогда не знал вообще ничего. В то время еще не было такого количества информации в Интернете. Кажется, у меня даже не было карты. В общем, о современном Дрогобыче я не имел ни малейшего представления. Я даже не знал, что здесь есть огромная синагога – я просто нашел ее случайно, когда бродил по городу. И это стало для меня настоящим открытием. Так же произошло с деревянной церковью св. Юра. Я вообще люблю бесцельно бродить по новым для меня городам – всегда можно что-то для себя открыть. И именно так я обнаружил две действительно выдающиеся достопримечательности. Кроме того, здесь действительно чувствуется шульцевская атмосфера. Конечно, не только она – есть здесь и постсоветская атмосфера. Я не был фанатичным шульцеведом и не приезжал сюда, чтобы искать следы Шульца и прошлое. Мне была интересна Украина. Дрогобыч – украинский город. Люди здесь рождаются и умирают – сегодня город живет своей жизнью, совсем не похожей на довоенную. Меня всегда это привлекало. И поэтому я сюда возвращаюсь – не как в какую-то «республику мечтаемого», а в реальный город. Теперь у меня здесь есть украинские друзья. Я гораздо лучше понимаю город, чем он живет, какие у него проблемы.
Дрогобыч. Фото: Полина Юстова
ПЮ: Был ли среди твоего окружения в Австралии кто-то, кто интересовался бы тем, чем ты занимался? Было ли кто-то, с кем бы ты мог поделиться своими открытиями и впечатлениями?
СБ: Нет, я был один. Польский я выучил на месте – когда я впервые приехал, я не знал ни одного слова по-польски. Я не знаю людей в Австралии, которые читали бы Шульца. Но я знаю таких, кто читает похожую литературу, поэтому они наверняка были бы в состоянии понять такого писателя, которого я люблю и ради которого приехал сюда 13 лет назад и приезжаю до сих пор.
ПЮ: Вернемся к советской интеллигенции. Для нее было довольно характерно учить польский, чтобы «глотнуть свободы».
СС: Да, я помню, как наслаждался Ружевичем, Шимборской. Стихотворение Шимборской «Рубенсовские женщины» меня поразило. Тогда не было Интернета, я не мог найти польского оригинала, но воображение рисовало, как это может красиво звучать: «богатерессы, бабья фауна, голые как гулкие кадушки сидят в своих затоптанных постелях». Это была молодость, меня интересовала музыка. Музыка в то время тоже была под запретом или во всяком случае под контролем. Это было бедное время, когда не пойдешь в магазин и не купишь то, что ты хочешь. Во всяком случае, западные рок-пластинки были очень дорогими. Но легко можно было приобрести таким чудикам, как я, рок-пластинки, которые на прекрасном виниле писались в Польше. А если еще не быть ленивым и попытаться разобраться, о чем там поется, то открываешь для себя очень много, когда слушаешь какую-нибудь «Будку суфлера», Изабеллу Трояновскую, а позже, в 82-м году, это уже и «Lady Pank». Польша в то время давала представление если не о свободе, то об альтернативе.
ПЮ: Если мы говорим об условно понятой «альтернативе» – как в вашу жизнь проник Бруно Шульц? Повлиял ли он на вас как художника, поэта?
СС: Шульц – это планета. Планета, которую посещает любой творческий человек. О книгах Шульца я узнал в начале 90-х, когда в журнале «Иностранная литература» он был опубликован в переводах Асара Эппеля. В начале нулевых годов появилась книга. Но путь к Шульцу – долгий, непростой и неоднозначный, потому что это путь погружения. Дело в том, что в то время я начал формироваться как поэт и очень много задавал вопросов тем людям, на кого ориентировался. В частности, на очень крупного и важного для меня поэта Владимира Гандельсмана, живущего сейчас в Нью-Йорке, которого я считаю последователем и наследником Бродского. В нашей переписке часто звучало имя Шульца. И именно эта книга. Я не скажу, что с первого раза понял Шульца, что я его принял в себя и что он высветился всем калейдоскопом красок, которые он может мне подарить. Второе пришествие Шульца произошло, как ни странно, после того, как я начал изучать творчество Томаса Манна. А потом я с удивлением, прочитав Фицовского, узнал, что у Шульца существовала тяга к Томасу Манну. Один из ученых рассматривал Шульца в рамках венского сецессиона, австрийской культуры. Я бы поспорил, потому что я считаю, что здесь немецкость, но иная. Он дальше от Музиля или Кафки, он ближе к Томасу Манну.
VII Международный Фестиваль Бруно Шульца в Дрогобыче. Сергей Слепухин. Фото: Полина Юстова
ПЮ: Тем не менее, Шульца часто сравнивают с Кафкой. Но если говорить о популярности, то Шульц гораздо менее известен, по крайней мере, в России. С чем это связано?
СС: Я бы поспорил. Есть модные имена. Во время моей молодости даже было такое выражение «он бредит сюром». Это было очень модно – пригласить симпатичных девочек и снять с полки книгу, на которой было написано «Сальвадор Дали», «Питер Брейгель» или «Босх». То же самое, я думаю, с Кафкой. «Превращение», образ трансформации. Именно из-за этого считается, что есть какая-то связь, отражение имен – Кафка и Шульц. Но это механистический подход. Он совершенно неправомерен, как мне кажется, поскольку то превращение – нечто совсем иное.
СБ: Популярность Кафки связана во многом с тем, что он писал по-немецки. Немецкий язык традиционно принадлежал к мировым. Польский до сих пор находится как бы в более низкой позиции в иерархии, хотя в XX веке это начало меняться, и прежде всего благодаря польским поэтам, которые оказали большое влияние на американских, английских и ирландских поэтов. Я думаю, это пример самого большого влияния, которое польская литература за всю свою историю оказала на другие литературы.
ПЮ: Часто, говоря о Шульце, упоминают о его родном городе Дрогобыче, о некой особой ауре этого когда-то многонационального галицийского города. Так ли это?
СС: Я никогда раньше не был в Дрогобыче. Есть разные способы постижения материала. Я попытался подойти к Шульцу разными путями: написал о нем стихотворение, проанализировал его как литературовед в эссе «Бруно Шульц – от художника к писателю», опубликованное в «Иностранной литературе», рассмотрел его творчество в плоскости философских доктрин – в свете неопрагматизма. И это всякий раз разный Шульц!
БРУНО ШУЛЬЦ
Т. Казавчинской
Утиль чернильный, старая газета,
То явь, то мнимость в небосводе век,
Под кучей мусора – ослепшая комета,
На пограничье духа – человек.
Лоснится лысиной небесная посуда,
Колотится в чердачной высоте,
Кишенье кукол, манекенов, люда –
Затёрты маски, лица в наготе.
Небытие ощупывать глазами,
Зрить визии подзорною трубой –
Как нечисть закопченными слезами
Стекает тараканьей скорлупой
В карнизы, архивольты, архитравы,
В испод вещей на длинных фитилях.
Мрак пятится натеками отравы,
В дочеловечье ночи сея страх.
И штихель оголяет неофита,
И нечисть убегает па-де-па,
И умирает чудо из графита,
И точен глаз, и молния слепа!.. (С. Слепухин)
И был у меня Шульц другой. Я очень хотел повторить его опыт, то есть сделать то, что я называю калькографией. Когда я писал пейзаж, где действие происходит в Дрогобыче, на Рыночной площади, я пользовался фотографией. Но это соблазн совершить ошибку. Всегда очень важно положение тела в пространстве. Есть стойкое понятие «гений места». В данном случае я могу сказать, что существует «фактура места». Я благодарен судьбе, что у меня сейчас также есть представление о Трускавце. И если я буду продолжать эту тему, то меня естественно интересует «Санатория под клепсидрой», то есть Трускавец как пространственно-временной континуум. Я теперь знаю, какой он этажности, какая гористость. И вижу эти санатории, которые могли бы быть заключены в эту траурную кайму. В мироздании Шульца объектом его космогонии становится географическая карта. Почему? Потому что есть традиционные законы визуального прочтения географических символов, карт, а есть законы чтения внутренним оком. И перевод одного алгоритма в другой дал возможность художнику слова Шульцу создать совершенно удивительный мир. И понятно, что когда ты выслушал Шульца о том, как происходят эти метаморфозы, ты понимаешь, что это не какой-то механистический набор: пойдешь налево, пойдешь направо, вектор туда, вектор сюда, развернуться по часовой стрелке. Меня еще интересовали вопросы освещения, цветности. Я постоянно спрашивал – коричные лавки, то есть коричневые, но какой это коричневый? На какой высоте располагались окна? Это все очень важно. Здесь есть определенная даже не символика, а философия цвета. И это не классическая теза-антитеза черное/белое, здесь есть черное и белое, они равные по значению, и существует серый – как антитеза. И вот эта серость через зашторенность, замыленность, затемненность, замутненность – все это хочется познать, когда ты попадаешь в Дрогобыч.