Важную роль в жизни Станислава Монюшко сыграли еще два дяди. Четвертый сын судьи, следующий после Юзефа, Казимеж (1795-1836) — личность, по масштабу близкая Доминику и Игнацию. Как и они, Казимеж окончил юридический факультет Виленского университета, а позже защитил в нем диссертацию под названием «De probatione judiciali per testes» (1817). После превосходной защиты он покинул стены университета с научным званием доктора обеих наук (как и Доминик).
В профессиональном плане Казимеж посвятил себя образованию. Поначалу он выполнял функцию почетного школьного куратора в игуменском повете, а чуть позже довольный его работой князь Адам Чарторыйский доверил ему осуществлять надзор над школами Литвы и Волыни.
Казимежа также отличал глубокий интерес к гуманитарным наукам и ботанике. В имении Смиловичи он собрал богатейшую библиотеку, которая включала в себя классические произведения европейской художественной литературы, а также ключевые научные произведения из области права, философии, медицины и биологии. Последняя пользовалась особым интересом Казимежа, который разбил внушительный дендрарий, где выращивал и прививал удивительные виды деревьев и кустарников. Кроме того, он прославился еще и тем, что дарил своим гостям образцы редких растений, привлекая их тем самым к уходу за ними.
Витольд Рудзинский, главный польский специалист по Монюшко, упоминает Казимежа Монюшко в контексте формирования у маленького Станислава литературных предпочтений, а также чувства национальной принадлежности и патриотизма. По легенде в конце жизни уже больной чахоткой Казимеж посвящал Станислава в тайны творчества Адама Мицкевича:
Одним весенним днем дядя Казимеж пришел на берег пруда с маленькой неприметной книжечкой в руке. Он был взволнован, сел на камень и начал говорить о том, какую обиду он нанес Мицкевичу, незаслуженно обвинив его в экзальтированности, чрезмерном преувеличении и непонятности. А ведь сейчас, когда, казалось, народ уже несколько лет нем от боли, великий поэт сумел найти слова, заново наполняющие сердца надеждой, показывающие красоту и ценность жизни. Мудра рука того человека, который лечит болезненные не затянувшиеся раны, показывает, что все живет, меняется и развивается. Народ жив, и если нам придется со сдавленным от слез горлом взглянуть на мгновение в прошлое — нужно помнить, что нельзя стоять на месте: дорога длинна и трудна, но она наверняка ведет к победе. Да, это великий поэт — великий, потому что он не подбирает рифмы, не сочиняет стихи, а живет тем, что ближе всего и дороже всего народу, и говорит об этом так метко, что каждое слово кажется вынутым из сердца и единственно возможным, а потому простым. Таким должен быть великий художник — и ты, Стась, должен быть таким.
Пока Казимеж проникновенным голосом читал фрагменты «Пана Тадеуша», перед глазами мальчика проносились такие знакомые и такие близкие и дорогие картины полей и лесов, закатов солнца, пасмурного неба и тихой озерной глади. Так они сидели над прудом, словно взятым из новой книги, привезенной в тайне, несмотря на опасность утратить свободу, из далекой Франции. Они слушали споры о борзых и зайцах, ходили в лес за грибами, напряженно следили за поединком двух юношей с разъяренным медведем. И наконец концерт Войского! Когда Казимеж закончил читать на словах «Но играло эхо», Стасю почудилось, будто он на самом деле слышит охотничий рог и что эхо несет сейчас его звуки от пруда к саду и дальше к темнеющему бору. Они сидели, прикрыв глаза, сосредоточенные, заслушавшиеся.
Перед смертью Казимеж, у которого не было жены и детей, решил всю свою библиотеку завещать Станиславу. Однако она досталась композитору не целиком: при разделе имущества были учтены претензии остальных членов семьи на ценные экземпляры.
Об образовании и открытости ума Казимежа Монюшко могут свидетельствовать как его собственные достижения в различных научных дисциплинах, так и фамилии людей, с которыми он общался. Свои соболезнования в связи со смертью Казимежа прислали Енджей Снядецкий и Адам Чарторыйский, а стихотворение памяти умершего опубликовал Юлиан Корсак.
Казимеж живо интересовался духовным и научным развитием племянника. Он хотел, чтобы будущий композитор познакомился с настоящим искусством, поэтому несколько раз брал его с собой в Вильно. Тем самым он не только пробудил в Станиславе страсть к опере и театру (будущий композитор имел в Вильно возможность посещать представления театральной группы Шмидкоффа), но и напрямую повлиял на личную жизнь Станислава Монюшко. Во время одной из поездок они остановились в доме Мюллеров на Немецкой улице. Там композитор познакомился с дочерью хозяев, Александрой, которая спустя четыре года после их первой встречи стала его женой.
Последним дядей Монюшко был Александр (1801-1836). За свою короткую жизнь он успел проявить себя как выдающийся гуманист. После изучения филологии (разумеется, в Вильно) он посвятил себя науке. Будучи филологом-классиком, он превосходно знал древние языки, хотя владел и несколькими современными. Александр проявлял интерес к изящным искусствам, но, как пишет Валицкий, «в живописных работах не проявил таланта». Больше всего его манила семейная жизнь, которую он вел в родных Смиловичах. За счет его брака с Александрой Ржевуской семья Монюшко породнилась с известным шляхетским родом Ржевуских, к которому принадлежал также писатель и историк Генрих (Хенрик) Ржевуский, чем восторгалась варшавская благодетельница Станислава Монюшко Мария Калергис.
Ну и наконец Чеслав Монюшко, отец композитора, который пользуется наименьшей симпатией исследователей. В нем они замечали меньше всего достоинств и дарований. Однако Чеслав единственный из десяти детей судьи Монюшко дождался наследника мужского пола — будущего прославленного композитора, нареченного в честь дедушки. История сделала круг, и Станислав Монюшко младший пошел в точности тем же путем, что и его дед много лет назад. Он не уподобился дядям, которые предавались своим увлечениям в одиночестве и сельской тиши. Как и дедушку, Станислава тянуло в город, и, как и дед, он воспитал не меньшее количество детей.
Возвращаясь, однако, к Чеславу, можно привести несколько желчных высказываний в его адрес, в которых исследователи упрекают его в провинциальном мышлении, консерватизме и мегаломании. Чеслав был не так хорошо образован, как его братья, не обладал он и какими-либо значительными талантами. Но он увлекался рисованием, а многие его рисунки сохранились до наших дней. Он рисовал свою семью, увековечил своего подрастающего сына. К наиболее известным рисункам Чеслава Монюшко относится изображение Станислава, музицирующего на клавикорде в компании матери, а также сына, отдыхающего на софе с книжкой в руках.
Все исследователи единодушны в том, что Чеслав был несравненным рассказчиком. Он увлеченно рассказывал о своих военных приключениях, о походе с наполеоновской армией, о встречах с французскими военачальниками. Его рассказы с восхищением слушал маленький Станислав, которого отец таким образом знакомил с историей родины и прививал любовь к ней. Биографы и исследователи считают роль отца очень важной в формировании у будущего композитора чувства польскости.