МГ: В советское время мы в СССР были совершенно отрезаны от Запада железным занавесом. Но окошко на Запад здесь было пошире, чем у нас. У вас была возможность общаться с коллегами…
КП: Конечно! Да и вообще — возможность жить вне Польши. С этой точки зрения между Россией и Польшей — огромная разница.
МГ: Вы как-то говорили, что классическая музыка пишется для подготовленных слушателей. Это не обязательно элитарное искусство, но возникает проблема понимания, так как подготовленных слушателей немного. Получается, вам не столь важно, понимают ли вашу музыку только утонченные критики или она доступна и обычным людям?
КП: Знаете, за мою долгую жизнь я много чего сказал такого, чего не повторил бы сегодня.
МГ: Это совершенно нормально. Мы все меняемся.
КП: Конечно. Когда-то меня не слишком волновало, как воспринимается моя музыка.
ЭП: Мы недавно вернулись из Щецина, где исполняли «Семь врат Иерусалима». Зал был переполнен. А на улицах моего мужа останавливали прохожие и говорили, как глубоко их тронуло это произведение. Аудитория, разумеется, очень важна для Кшиштофа. Важно, чтобы его музыку воспринимали, понимали и слушали.
МГ: Когда вы пишете музыку, у вас в голове складывается некий сюжет, история, которую вы хотели бы передать музыкальными средствами?
КП: Нет. Музыка для меня — чистая абстракция. Я стараюсь не делать этого.
МГ: И в этом разница между музыкой и поэзией, или, скажем, живописью, потому что ведь и картины часто рассказывают истории. Но когда я слушаю музыку — я создаю, конструирую в уме некую историю. Получается, что музыка абстрактна, но, когда я ее слушаю, я перевожу ее в плоскость сюжетов...
КП: В музыке можно найти все. Даже то, что вы сказали. Моя музыка в течение всех этих пятидесяти лет менялась почти каждый год.
МГ: Можно ли вас назвать постмодернистским композитором?
КП: Можете так меня называть. А я даже не знаю, мне все равно…
Без них музыка была бы другой
МГ: Назовите несколько произведений, без которых музыка сегодня была бы совершенно иной. Таких, которые изменили саму музыку или наше отношение к ней.
КП: Давайте я назову вам композиторов, а не произведения.
МГ: Хорошо.
КП: Бетховен. Для меня он всегда был и остается очень важным композитором, хотя я и не пишу в его стиле или эстетике. Но я считаю Бетховена — собственно, немецкую музыку — важнейшим этапом в моем творчестве. Я штудировал немецкие произведения, их полифонию, и это изменило мою музыкальную жизнь.
МГ: Бетховен как симфонист, или, скажем, его поздние квартеты?
КП: Симфонии. Последние квартеты, конечно, совершенно гениальны, но я обратился к ним позднее, не в ранний период творчества, когда я был студентом и потом молодым композитором. Тогда я, возможно, их даже не понимал.
МГ: Итак, Бетховен. А дальше?
КП: Бах, конечно. Но и не только он. Дебюсси, например, Равель, я изучал их музыку позже. Потом Мусоргский, который оказал на меня колоссальное влияние. Мусоргский — гений. Шостакович. Мессиан, пожалуй… но меньше, чем они.
МГ: Прокофьев?
КП: Прекрасная музыка. В ней так много света… И у него такое замечательное чувство юмора в музыке…
ЭП: А Стравинский?
КП: Он был довольно тяжелым человеком, саркастического склада. Мне всегда нравилась его музыка, но его самого я не любил.
МГ: Однако у него есть блестящая, сверкающая музыка…
КП: Некоторые его произведения феноменальны. «Петрушка», «Весна священная»…
МГ: А какое из своих произведений вы бы назвали вершиной вашего творчества?
КП: О, это очень сложный вопрос. Но одно из самых важных, возможно, даже самое важное для меня произведение — это «Страсти по Луке». Я был молод, исследовал мир, и те годы, шестидесятые, были временем культурной революции в Польше. И я был частью этой революции. Для меня эти годы — конец 1950-х и начало 60-х — были самыми плодотворными.
МГ: Вы когда-либо думали о том, чтобы вернуться к авангардистской музыке? Такой, какую вы писали в шестидесятые?
КП: Нет, это уже в прошлом. Без авангарда, который я для себя обнаружил довольно рано, я бы не смог развиваться как композитор. А сейчас — это дело прошлое!