Збигнев Рокита: Во время российских протестных акций на рубеже 2011 и 2012 годов многие литераторы стали активными деятелями оппозиции – на площадях выступали, с одной стороны, писатели-либералы – Людмила Улицкая, Борис Акунин, Дмитрий Быков – а с другой, радикал и популист Эдуард Лимонов. Продолжают ли сегодня писатели участвовать в публичной жизни, высказываются ли на тему событий на Украине?
Катажина Сыска: Многие принимают деятельное участие. Сегодня среди российских писателей самый ярый критик властей – поэт и концептуалист Лев Рубинштейн, который уже много лет не пишет стихи, а вместо этого комментирует политические и социальные события. Критикует войну на Украине и аннексию Крыма. К критикам власти относится также Сергей Стратановский – поэт, в прошлом один из главных представителей самиздата, а сегодня номинант гданьской Литературной премии «Европейский поэт свободы». Улицкая недавно прославилась эссе для Der Spiegel, в котором написала, что ей стыдно за свою страну: если раньше в России можно было говорить о различных концепциях развития, то сегодня происходит однозначный возврат к тоталитаризму, империализму и преступному государству. Ее высказывание было настолько симптоматичным, что вызвало реакцию властей: писательнице пригрозили, отменив цикл авторских встреч.
ЗР: Реакция властей на этом закончилась?
KС: Да, ни один из ее проектов или публикаций не были приостановлены.
Катажина Сыска, фото: Александр Цверов
ЗР: Почему государственный аппарат не посвящает литераторам с оппозиционными взглядами больше внимания?
KС: Пассивность властей в данном случае означает не либерализм, а убеждение, что писатели обладают небольшой силой воздействия на общественное мнение. Их не приглашают в крупные СМИ, а в нишевых это похоже на междусобойчик. Кремль не видит здесь серьезной угрозы.
ЗР: Разве критически настроенные к властям писатели не пытаются пропагандировать свои взгляды в книгах?
KС: Такие писатели, как Улицкая, Рубинштейн или Акунин, сосредоточились на публицистике или на проектах, пограничных между литературой и публицистикой. Перелом произошел во время протестов после выборов в Государственную думу 2011 года – тогда писатели были очень активны, боролись за демократические выборы, основали Лигу избирателей. Позднее оказалось, что российские литераторы оказались не в состоянии перенести свои социально-политические взгляды на бумагу, не начали писать в русле политически ангажированной литературы. Можно отметить две стратегии: первая – активная гражданская позиция во внелитературной деятельности (участие в протестах, высказывания в СМИ), которая не влияет на поэтику и тематику текстов, а вторая – временный отход от литературной деятельности в пользу публицистики. Хороший пример второй стратегии – активность Льва Рубинштейна в СМИ и социальных сетях или политическо-поэтический проект Дмитрия Быкова «Гражданин поэт». Исключения – Захар Прилепин и Александр Проханов, продвигающие свои взгляды в художественных текстах.
Написание романа или социально-политической ангажированной поэзии требует глубокого анализа окружающей действительности – дабы избежать публицистики под видом литературы. Это касается не только книг. Возьмем, к примеру, Андрея Звягинцева. «Левиафан» на содержательном уровне – чистая публицистика, что автоматически влияет на художественный уровень. С этой точки зрения его не сравнить с «Возвращением».
Борис Акунин, фото: Leemage / East News
ЗР: У Звягинцева заметна эволюция – два первых фильма, «Возвращение» и «Изгнание», были произведениями универсальными, затрагивали глобальные проблемы. Тогда как «Елена» и в особенности «Левиафан», действительно представляют собой авторский взгляд на современную Россию.
KС: Звягинцев с этим не справляется. В последнем фильме он высказывается как публицист, одновременно не отказываясь от глобальной метафоры. Эти два кода невозможно объединить, зритель от этого устает. Мне кажется, что либеральные российские писатели приняли сознательное решение не портить литературный материал и не соединять публицистический и литературный дискурс. И это хорошо, потому что поэтика, ставящая во главу угла одну только идею, к счастью, перестала существовать в 1991 году, вместе с падением соцреализма.
ЗР: Владимир Сорокин прекрасно справляется с литературной критикой властей – возьмем, к примеру, «День опричника» или «Сахарный Кремль».
KС: Оппозиционность Сорокина имеет другой характер. Это не тип общественника, он не принимает участия в маршах, не кричит с трибуны, хотя уже давно в СМИ, в том числе западных, крайне критически высказывается на тему современной власти и общества в России. С середины 80-х годов он последовательно занимается постмодернистской деконструкцией мифов массового сознания: сначала деконструировал советскую ментальность, затем сосредоточился на национал-империалистическом образе мыслей, впрочем, отмечая их родство. Сорокин также не сталкивался с серьезными репрессиями, его книги продаются в крупнейших книжных магазинах, проходят авторские встречи. Случаются разве что отдельные инциденты типа спускания его книг в унитазе пропутинским движением «Идущие вместе». В 2002 году Сорокина обвинили в распространении порнографии, но дело было закрыто за отсутствием состава преступления.
Русская литературы утратила свою священную роль, которую играла в XIX и XX веках – в то время власть боялась писателя. Николай I чувствовал такую угрозу в Александре Пушкине, что стал его первым цензором. В Советском Союзе книги арестовывали. Однако сегодня не политические инструменты призваны сводить на нет неугодных писателей, а условия свободного рынка. В консервативной России слишком бунтарские книги едва ли встретятся с признанием широких масс читателей, они не продадутся, и уже само это является достаточной репрессией. Можно также ограничить доступ неугодных авторов к СМИ, таким образом сведя на нет шансы продвижения их творчества.
Владимир Сорокин, фото: Лукаш Гловаля / Agencja Gazeta
ЗР: Тогда можем ли мы говорить о каких-либо формах литературной цензуры в России?
KС: Нет, с 90-х годов XX века ничего подобного не существует (хотя с совершенно иной ситуацией мы сталкиваемся в СМИ). Максимум, что возможно – это отдельные инциденты типа отмены авторской встречи, бойкот со стороны конкретных групп, но это лишь маргинальные явления. Возьмем проект Дмитрия Быкова «Гражданин поэт»: несмотря на то, что более язвительной критики правления Путина-Медведева невозможно себе представить, исполнители выступают со своими произведениями в больших залах, а иногда даже в зданиях, принадлежащих городской администрации.
Однако давление оказывается на тех творческих деятелей, которые ломают традиционные табу. Например, в России нет литературы о геях. Власти реагируют на книги, содержащие гомосексуальные, национал-радикальные, антицерковные и отрицающие государственную трактовку истории (особенно Второй мировой войны) сюжеты. Так происходит, например, в кинематографе. Подозреваю, что причиной ограниченного проката «Левиафана» в России была не появляющаяся в картине критика местных властей, а критика церкви. Это – тема-табу. Или Pussy Riot. Если бы тот же перформанс исполнили на улице, вряд ли дошло бы до показательного процесса. В их случае мы также имеем дело с нарушением церковного табу. Когда девушки из Femen приостановили выборы и выкрали урну, то они не столкнулись с такими преследованиями.
ЗР: Обратимся к другому полюсу. Есть ли сейчас у Кремля свои литературные михалковы, преданные ему литераторы?
KС: Конечно. Примером может служить Александр Проханов, который где-то до 2003 года обвинял власти в разрушении империи, а затем стал налаживать с ними отношения. Однако его нельзя назвать слепо прокремлевским, он, скорее идеолог неоимпериализма. В своем творчестве Проханов отвергает демократию, либеральные ценности и убеждает, что Россия должна быть могущественной, современной с точки зрения экономики империей с опорой на православный русский народ, а также на несколько других империобразующих народов.
ЗР: Именно, ведь многие ведущие российские писатели сами по себе симпатизируют Кремлю, их позиция вовсе не объясняется конъюнтурщиной. Путин предлагает национальную идею, которая для многих может быть привлекательной.
KС: Да, и все же нужно помнить, что противника либерализма или демократии нельзя автоматически причислить к стороннику Кремля и Путина.
Самые известные литераторы из нелиберальной группы – Эдуард Лимонов, Захар Прилепин (противники Путина), Александр Проханов и Михаил Елизаров. В них в различных пропорциях смешаны левые взгляды на экономику и консервативно-православные, империалистические или националистические представления о развитии России. Любопытно пишет об этом Елизаров, который в 2008 году за роман «Библиотекарь» получил одну из самых престижных российских литературных премий – «Русский Букер». Это роман о том, что русским нужна единая и однозначная государственная идея. Герои находят ее в книгах третьеразрядного соцреалистического советского писателя. Автор дает понять, что в современной России еще не выработалась новая концепция государства, новая «русская идея», а шанс выйти из идеологического вакуума дает возвращение к советскому наследию.
ЗР: Когда Путин пришел к власти, уже давно шла биржа идей.
KС: Да. И русская литература разрабатывает эту проблему. Писатели выдвигают свои предположения на тему того, чем может стать Россия – либералы хотят заполнить духовную пустоту западными ценностями, а консерваторы продвигают идею возрождения русского народа и православной традиции. Это два выхода из одной и той же ситуации: Россия пытается выбраться из идеологического вакуума.
ЗР: Почему в России для того, чтобы комментировать действительность, и в том числе критиковать власть, не используется репортаж? В России единственный прекрасный репортер, который пишет книги, – Валерий Панюшкин. В Польше полки с репортажем трещат по швам, в российских книжных магазинах их вообще нет.
KС: В России существует традиция литературного репортажа, так называемого физиологического очерка, который был популярен в XIX веке. К этому жанру обращался, в частности, Антон Чехов. Сегодня, действительно, не хватает как литературного, так и журналистского репортажа. Это происходит по нескольким причинам. Во-первых, мало независимых СМИ. Во-вторых, русские не интересуются другими странами, и даже своей собственной – мир, который занимает их воображение, небольшой, это ближайшее окружение. В-третьих, потребность описывать трудную действительность была в каком-то смысле удовлетворена: со времен поздней перестройки до середины 90-х годов одним из доминирующих направлений в русской литературе была так называемая «чернуха», то есть неонатурализм, исследовавший темные стороны России и русских. «Чернуха» затрагивала проблемы, о которых нельзя было писать, пока была цензура, то есть до 1986 года. Начали писать о проституции, условиях в армии, бездомных, наркоманах и т. д. Однако основная причина отсутствия популярности репортажа кроется в факте, что русские в большей степени живут в мире культуры и идей, чем в реальности.
ЗР: Что это означает?
KС: Писателей больше интересует литературная игра, аллюзии к предшественникам, игра стилями или обращение к идеям, «кочующим» по русской литературе годами, чем описание окружающего их мира. И вот доказательство – в категории нон-фикшн в России премии получают биографии писателей, а не так, как в Польше – репортажи. Примеры можно множить: Павел Басинский и его «Лев Толстой: Бегство из рая» – биография Льва Толстого, завоевавшая огромный успех у читателей; Прилепин и его биография Леонида Леонова и последний роман «Обитель» о русской интеллигенции на Соловках; Дмитрий Быков и его биография Пастернака; Улицкая и ее книга о Даниэле Штайне. Иногда такой выбор тем – бегство, историческая маска. Конечно, есть исключения – небольшая группа писателей, называемых неореалистами, к которым принадлежит, в частности, Роман Сенчин.
ЗР: Читают ли в России тех писателей, о которых мы говорим? Продаются ли их книги большими тиражами?
KС: Да. Их авторские вечера проходят во всех городах-миллионниках, они очень популярны. В период общего упадка интереса к чтению русские продолжают очень много читать. Недавно я принимала участие в читках польской пьесы в Нижнем Новгороде, на которые пришло 70 человек. На поэтические встречи, традиция которых в Польше уже умерла, приходят не только студенты и литераторы, но также простые женщины с сумками наперевес. Может создаться впечатление, что русским кажется – всё, написанное после развала Советского Союза, – литература второго сорта. Они продолжают апеллировать к своим классикам.
ЗР: Чем ты объясняешь разницу в интересе к чтению литературы в Польше и России?
Федор Достоевский, худ. Василий Перов. Репродукция: FoKa/Forum
KС: Одна из важнейших черт русской культуры – это ее литературоцентризм. Литература с середины XVIII века играла там специфическую роль. Радищев, Пушкин, Гоголь, Достоевский, Толстой – все эти писатели были идеологами и духовными лидерами народа, нередко конфликтовавшими с властями. Они были также героями, мучениками, святыми – Осип Мандельштам попал в лагерь за свое стихотворение и потянул за собой тех, кто это произведение слышал. В России литература надолго заняла место религии и образования. Классики, которые в советские времена были разрешены к печати – Пушкин, Чехов или любимый писатель Ленина Лев Толстой, – сохранились в массовом сознании как иконы красоты и добра.
ЗР: То есть сегодня мы являемся свидетелями исторического момента – фундаментального изменения роли русского писателя.
KC: Да, и эта перемена произошла одновременно с экономической трансформацией и приходом свободного рынка. Исчезли государственные институты, решавшие, кого печатать, а кого запретить. После распада СССР каждый, у кого есть средства на издание книги, может ее издать. В результате разрушилась иерархия, читатель потерял ориентиры. Наряду с современными писателями на полки книжных магазинов попала так называемая «возвращенная литература» – книги, изъятые из продажи в СССР или не допущенные к печати. Разобраться в этом хаосе мешало также то, что сами писатели со временем меняли взгляды. Были, например, такие, которые в советские времена боролись с государством, а после его падения начали его расхваливать, утверждая, что Российская Федерация – еще большее зло.
ЗР: Отсылка к советским временам и их переосмысление – важно ли это для литературы?
KС: Да, хотя это вопрос не только переосмысления. Сейчас переиздается также советская литература, причем не только классики, но и тогдашние третьеразрядные литераторы. Это делают коммерческие издательства, их читает молодежь. Российский литературовед Наталья Иванова в свое время писала, что в середине 90-х годов, когда миновал первый виток строительства новой государственности и начались первые разочарования, «настоящее» превратилось в «ностальящее» – современную ностальгию по прошлому. Недавно ушедший социолог Борис Дубин говорил, что современный русский идет вперед, но вперед спиной. То есть смотрит назад.
ЗР: На чем основана эта ностальгия? Писатели обращаются к великим цивилизационным проектам или интимным историям?
KС: Многие литераторы апеллируют к советскому прошлому не по идеологическим причинам, осуждая, или, наоборот, воспевая те времена. Они делают это просто потому, что там было их детство, молодость, первая любовь. Частная жизнь протекала в монументальных декорациях советской истории. Поэтому можно с ностальгией повспоминать первомайские демонстрации и запах свежевыглаженного пионерского галстука, а одновременно осуждать СССР как политическую структуру, как это делает в своих текстах Тимур Кибиров. Подобное раздвоение памяти типично для среднего и старшего поколения писателей.
Личные темы стали популярны в конце девяностых. Это был период малой стабилизации, которой россияне давно уже не испытывали, а это, в свою очередь, способствовало большему вниманию к своим маленьким частным делам. После прихода к власти Путина и укрепления чувства безопасности (поколебленного экономическим кризисом 1998 года) появился образованный средний класс, который не хочет ни дешевого чтива, ни слишком заумной литературы. Он хочет чувствовать, что книги, которые читает, затрагивают серьезные темы, умные, но одновременно доступные, модные, соотносятся с опытом каждого человека. Ответ на подобные запросы – творчество таких писателей, как Людмила Улицкая, или драматургов типа Евгения Гришковца. Очередной перелом произошел во время протестов 2011 и 2012 годов, а также последовавшая за ними политизированность жизни, в результате чего личные проблемы отошли на второй план, вес приобретает более широкая перспектива – политическая, социальная, идейная.
ЗР: Ты упомянула Гришковца, отличного драматурга. На его примере заметно, что российский театр – это тоже пространство, в котором ведутся дискуссии о современной России.
KС: Да, я считаю, что именно театр в России взял на себя функции репортажа. Пионерами стали Людмила Петрушевская и Николай Коляда. Коляда начал писать о провинциальной России, но не так, как это делали авторы «чернухи», с дистанцией внешнего наблюдателя, а с позиций такого же, сочувствующего. Подобная смена перспективы произвела фурор. Во многом успех объясняется тем, что сам Коляда родился в провинции, живет в Екатеринбурге. Это характерная черта современной России – большинство важнейших прозаиков родом из центральной России, европейской, или по крайней мере давно там живет, а драматурги, такие, как Коляда, Гришковец, Вячеслав Дурненков или Иван Вырыпаев – из сибирской провинции. Драма всегда быстрее всего реагировала на перемены, поскольку написать пьесу быстрее, чем роман – во время хрущевской оттепели, пока не появились крупные романы, уже были драматические произведения.
ЗР: Драматурги критически описывают современную Россию?
KС: В драме сложнее критиковать, этот жанр подразумевает диалог, то есть обмен взглядами между героями, а не навязывание нам точки зрения повествователя. В драматургии так же, как и в репортаже, скорее описывается мир, чем оценивается. Тем более, что множество современных драматических текстов – документальные пьесы, написанные техникой вербатим, то есть на основе интервью, разговоров с людьми. И, что интересно, власть усмотрела опасность в этом явлении. Недавно московский Театр.doc, ставивший документальные пьесы, был вынужден покинуть занимаемое помещение.
В это течение не вписывается Вырыпаев, который, особенно в последнее время, пишет тексты метафорические, философские, отмеченные авторской идеей.
ЗР: В XX веке Россия могла похвастаться многочисленными замечательными писателями, которых оценил весь мир. По-твоему, современные русские авторы достойны своих предшественников?
KС: Слишком мало времени прошло, чтобы можно было оценивать. Мы знаем, что политические ограничения стимулируют появление шедевров, так было и в польском искусстве. В условиях относительной свободы и плюрализма идей сложнее создать произведение, которое было бы понятным и затрагивающим чувства многих, труднее удивить формой. И все же нельзя говорить о застое в области литературы. В течение последних двадцати пяти лет появились прекрасные новые тексты «старых» писателей, таких, как Владимир Маканин или Георгий Владимов, в повсеместный обиход вошли произведения бывшего андеграунда – Сорокина, Петрушевской. Появились также новые звезды – Виктор Пелевин, Захар Прилепин, Ольга Славникова. Современная русская литература очень разнообразна. И несмотря на то, что на польский много переводится, с продвижением этих текстов дело все еще обстоит слабо.
Катажина Сыска – исследовательница русской литературы и культуры, ассистент в Институте восточнославянской филологии Ягеллонского университета. Несколько лет работала лектором в Российском государственном гуманитарном университете в Москве.
Збигнев Рокита – редактор журнала Nowa Europa Wschodnia, постоянный сотрудник издания Tygodnik Powszechny. Специализируется в восточнославянской проблематике.