Мадонна встречает нас в каждом дворе. Нелепая, раскрашенная белой и голубой красками, увенчанная нимбом из электрических лампочек, она стоит здесь среди обшарпанных, почерневших за долгие десятилетия кирпичных стен. В этих дворах небезопасно. Наркоманы особенно не таятся, гопники в адидасах пьют водку, а дети играют в мяч. Удары мяча разносятся по этим колодезным дворам гулко, повторяются бесконечным эхом. Надписи: «Запрещено играть в мяч» никого не останавливают. Если пройти цепочку арок во дворах, можно очутиться на пустыре с голубятней. Толстый смотритель никогда не вынимает изо рта сигареты, даже когда кормит голубей и чистит клетки. Дико матерясь, с окурком в зубах он лезет на крышу, сгоняя своих питомцев, и стряхивает шваброй помет. Птицы в испуге взлетают и носятся огромным облаком над головой хозяина. К запаху мусора повсюду примешивается аромат цветов, которые начинают распускаться по весне.
Мадонна, Брестская улица, Варшава, Фото Елена Голосий, 2016
Кажется, в Варшаве нет более угрюмой и вместе с тем более притягательной улицы. Мрачные дома из красного кирпича здесь начали строить в конце XIX века. Возводили их в основном еврейские купцы, чтобы затем сдавать квартиры железнодорожникам, ремесленникам и рабочим. Рядом находились Виленский и Тереспольский вокзалы, поэтому от желающих найти жилье не было отбоя. Потом наступила одна война, вслед за ней пришла другая. Улица эта полнилась странными людьми: на ней стоял Ружицкий рынок, где многое можно было купить даже во время оккупации. В это же время во дворах стали появляться Мадонны: на кого еще оставалось надеяться? Потом пришли советские войска. На другой стороне Вислы все полыхало и гибло, но здесь война уже кончилась и никто не тронул ветшающих кирпичных домов, которые поляки называют «каменицами».
В 60-е годы молодой студент Лодзинской киношколы Кшиштоф Кесьлевский пришел в один из дворов на этой улице. Он хотел отыскать тех мальчиков в польских армейских шапках-конфедератках, держащих автоматы, которых сфотографировал военный корреспондент в день освобождения этого района от гитлеровских войск. Вместе с Кесьлевским пришли оператор и звукорежиссер. Они снимали улицу и ее жителей, обычных варшавян. Это был первый фильм Кесьлевского, в котором мы видим Варшаву – потом их будет много. Дома по-прежнему выглядели запущенными, а их жители неустроенными. Впрочем, в те годы в польской столице можно было найти множество подобных мест.
Улица продолжала стареть. Город вокруг менялся, хорошел. Наступили новые времена, которые принесли немало перемен. В конце улицы возник гигантский торговый центр, поглотивший Виленский вокзал. Магазины и супермаркеты стали открываться всюду, и никого уже не интересовал Ружицкий рынок, постепенно превращавшийся из главной торговой точки Варшавы в обычную толкучку с китайским ширпотребом.
Магазины на Брестской, Фото Елена Голосий, 2016
Каждый, кто мог переселиться, уезжал отсюда. Судьбой улицы совсем не интересовались ни городские, ни районные власти. Никто не стремился проводить в старых «каменицах» центральное отопление, оборудовать сантехнику и чинить электричество. В 90-е годы здесь стало по-настоящему опасно. Место это сделалось ребром так называемого «Варшавско-бермудского треугольника», другими сторонами которого были улицы Зомбковская и Торговая.
По ночам тут становилось и вовсе не по себе. Фонари не горели. Неверный свет сочился только из окон и от нелепых нимбов дворовых мадонн. На неосторожного пешехода, а тем более случайного туриста, могли напасть и ограбить. Улица стала самым криминальным местом Варшавы. Превратилась в отдельное поселение внутри большого города со своей специфической публикой и укладом. Те, кто не смог отсюда уехать, невзлюбили остальных варшавян и стали отделять себя от них. В других районах столичного города жители старались облагородить свои дома и дворы, заботились о ремонтах квартир и фасадов, здесь ни у кого не было ни денег, ни желания тратить на это свои силы. Благосостоятельные варшавяне отоваривались в большом торговом центре, а вот жители Брестской больше любили угонять оттуда тележки для покупок. Тележки потом набивали разным барахлом и мусором, а после бросали во дворах, не зная, что с ними еще сделать.
У детей на этой улице не было других развлечений, кроме как погонять мяч и покурить где-то в глухом тупике. Кто-то пытался заботиться о них, разговаривать, придумать им занятия, а дети признавались, что никогда нигде не были. Большинство из них даже не выбиралось на левый берег Вислы, где стоит Королевский замок, а за ним простирается Старый город. И ведь всего семь минут нужно, чтобы доехать туда на трамвае, но для жителей Брестской улицы и это расстояние оказывалось непреодолимым. Несколько энтузиастов решили помочь детям, создали для них социальный клуб. Нашли возможность показать им новые места, организовать поездки. В клубе “на Бжеской” детей учат общаться, снимать фильмы, сочинять книги. Организаторы клуба – психологи, аниматоры культуры, волонтеры – начали их водить в кино и театр, в бассейны и на спортивные тренировки. Старались сделать все, чтобы дети связали себя с остальным миром, увидели, сколько всего происходит за пределами улицы. Клуб “на Бжеской” по сей день остается едва ли не единственным живым местом улицы.
Голубятня на Брестской, Фото Елена Голосий, 2016
Иногда сюда приходили художники и пробовали украсить подворотни и голые стены рисунками, росписями, необычными барельефами. Это оживляло улицу, но художники уходили, и все возвращалось на круги своя, хотя стены после визита таких гостей выглядели чуть веселее.
Улица существует и сейчас. Медленно, но верно город подбирается к ней. Некоторые дома снесены, какие-то рядом с торговым центром отремонтированы и выглядят прилично. Большая часть «камениц» все-таки сохранилась, хотя многие стоят покинутыми. Они быстро ветшают, обрастают травой, их старые кирпичи осыпаются. На стенах виднеются надписи и вывески, которым уже много десятков лет. Таких не встретишь нигде больше. Другие дома еще кажутся живыми. Они рушатся, темнеют, но жители не покидают их, вставляют в окна пластиковые рамы – и новые белые рамы ярко светятся на темных фасадах, как вставные зубы в сморщенном рте ветхого старика.