Магдалена Фелис: В «Эдерли» («Ederly») есть все, что свойственно мультипликации Петра Думалы. Монохроматический мир, пульсирующий всеми оттенками серого, – обманчивое пространство, населенное героями с неопределенной и переменчивой структурой.
Петр Думала: Все так, как в анимации, только без анимации.
МФ: Меня потрясло кое-что другое – то, что на «Эдерли» можно лопнуть от смеха!
ПД: Ну потому что жизнь – смешная. Достаточно посмотреть под правильным углом. Но я знаю и таких людей, которые на просмотре «Эдерли» совсем не смеялись. И даже не потому, что принято считать: если Думала, жди мрачняка. Мой коллега Ежи Куча сказал, что это забавно только на первый взгляд. Как если кто-то споткнется, упадет рожей прямо в асфальт, и мы посмеемся, а потом окажется, что этот кто-то умер.
МФ: Это прямо саспенс!
ПД: Войнушка печеньками забавна, пока кто-то случайно кого-то не убьет. С другой стороны, люди любят смеяться над чужой бедой. Все гэги на этом основаны!
МФ: А ты знаешь, почему так происходит?
ПД: А ты?
МФ: Может, здесь нет ничего нового: человек должен свыкнуться с горем и с тем, что смертен.
ПД: Может, и так. Мы заговорили о смерти, а ведь «Эдерли» совсем не о ней! Если уж кто-то будет настаивать, то можно сказать, что он – о загробной жизни. Была даже идея так закончить фильм: нашего героя, Слоу, которого играет Мариуш Бонашевский, ловит полиция. Они едут в автозаке на большой скорости, Слоу начинает нервничать и говорит: «Эй, мы так несемся, может, сбавим темп? Это может плохо кончиться!» А полицейский, сидящий спереди, оборачивается и говорит: «А с каких это пор покойники боятся смерти?» И смеется. С таким финалом фильм показывали на отборочном сеансе фестиваля «Mar Del Plata», а потом, уже на официальном показе, пустили последнюю версию – и один из членов комиссии сказал мне потом, что ему жаль этой концовки.
МФ: Так почему ты ее поменял?
ПД: Потому что не хотел раскрывать все карты. Не хотел, чтобы сложилось впечатление, будто я не верию в зрителя, который без моих подсказок может что-то такое чувствовать с самого начала. А затем оказалось, что зрители вовсе не обязательно так воспринимают мой фильм.
МФ: «Эдерли» можно интерпретировать также как историю, разыгрывающуюся в безумном мозгу Слоу. Герой приезжает в провинцию, чтобы реставрировать костел, но, будучи на месте, превращается в потерявшегося сына. В этом перевоплощении его поддерживают совершенно чужие люди. Он не верит им, однако по инерции начинает входить в роль – будто они лучше знают, кто он на самом деле.
ПД: Можно к этому относиться как к некой рокировке. Крайне реалистическая история о совершенно потерянном человеке. В чужой город приезжает обычный мужик, скорее аутсайдер, весь его скарб – рюкзак да поношенная одежда. У него нет работы, раз он ищет ее в провинции. Он хочет как-то удержаться на плаву. И сразу получает указание – мальчик говорит ему: не иди туда, куда собирался, в деревне для тебя уготовлена другая участь. Слоу вживается в эту роль, потому что очень одинок и растерян. Он не знает, куда ему приткнуться – у него нет ни жены, ни семьи. Или он их бросил, или же никогда и не имел. Неожиданная возможность обрести дом столь притягательна, что он соглашается отказаться от своего «я».
МФ: Ему есть, что терять?
ПД: Свою самостоятельность. Он уже не будет работать реставратором, зарабатывать на себя как взрослый мужчина, а станет любимым маменькиным сыночком, врагом брата и любовником миловидной домработницы. И это его соблазняет. Как будто бы его развитие пошло вспять. Затем появляется второй сюжет – Слоу наконец идет к ксендзу, у которого должен был работать реставратором, и его принимают за какого-то другого реставратора. И он снова ВМЕСТО КОГО-ТО. Сын вместо реставратора, реставратор у ксендза вместо какого-то другого реставратора, похожего на него как две капли воды. Поэтому он целиком – ВМЕСТО.
МФ: У твоих фильмов есть еще такой эффект – ты так убедительно создаешь параллельную реальность, что побег в нее кажется чем-то вполне возможным. Дает чувство свободы принятия решений, внутреннюю свободу. Когда в мультипликационном фильме «Свобода ноги» эта нога ночью покидает тело мужчины и начинает жить собственной жизнью, мы думаем: а почему, собственно, и нет?
ПД: Мы все жаждем свободы – это, как мне кажется, основная ценность. Даже если ты – самый бедный человек во вселенной, но чувствуешь себя свободным, то ты выиграл. Можно иметь целое состояние и быть его рабом. Войцех Эйхельбергер (психотерапевт, основатель и директор варшавского Института психоиммунологии – примеч. перев.) когда-то говорил о свободе от несделанных выборов – что это очень помогает жить: мы свободны от всего, чего мы не выбрали. Одновременно это и наша современная беда. Во времена Польской Народной Республики все было проще, а сейчас у нас 50 стиральных порошков на выбор. Чем они друг от друга отличаются? Мы теряем время в раздумьях, какой из них лучше и почему.
МФ: Посещает ли тебя желание сбежать от мира – так, как Слоу бежит в провинцию?
ПД: Мир скорее вызывает у меня любопытство. Я стараюсь его не оценивать, а смотреть на все с одинаковым интересом. Мое влияние на мир ограничивается тем, что я демонстрирую свой взгляд на вещи, но не пытаюсь активно вмешиваться в его процессы. Я накрываю на стол. Если кто-то возьмет угощение – мы вместе. Если прошел мимо, не обратил внимания, ему пришлось не по вкусу, то я не буду настаивать.
МФ: Меня крайне интересует образ отца в твоем творчестве – весь «Лес» основан на нем, а в «Эдерли», как мы впоследствии узнаем, отец живет в погребе. Он есть, и одновременно его нет.
ПД: Действительно, я часто обращаюсь к образу отца или вообще пожилого мужчины – как в «Кроткой» и «Преступлении и наказании». Меня восхищает образ мудрого старца. Как в сказаниях – отшельник, мудрец, который дает герою ключ к разгадке или талисман. В обеих моих игровых картинах отец – фигура наполовину из другого мира. В фильме «Лес» он постепенно умирает, в «Эдерли», возможно, его уже нет в живых. Это скорее семейное предание – он существует в рассказах матери, немного издевательских, немного патетических. Думаю, у этого есть автобиографические корни: мой отец был человеком неоднозначным, интересным, непростым. Сложный человек, который был, и которого не было – он постоянно был погружен в работу. Мое общение с ним сводилось к минимуму. По большому счету, ближе всего я был к нему, когда он умирал.
МФ: Так критики поняли твой «Лес».
ПД: Семейная тема – отец, мать, дети – неисчерпаемый запас вдохновения. У брата из «Эдерли», хотя у меня самого нет брата, тоже есть прототип в семье, а раздвоение личности главного героя связано с моим видением себя как кого-то хорошего и сильного, а одновременно никчемного и слабого. Наш герой является извне, но сразу же становится членом этой семьи. Однако из-за того, что он чужак, что он фальшивый сын – хотя кто знает, как оно на самом деле – он как пятая нога у собаки. Благодаря ему мы можем лучше узнать эту структуру. Семья из «Эдерли» раздвигает ряды, чтобы он смог занять чье-то место, но он так и не становится полноправным ее членом. Он разрушает ее цельный образ, служит лакмусовой бумажкой их истинных взаимоотношений.
МФ: Немного как в сказке, где нет сопротивления среды, где можно кем-то прикинуться, и тебя долго не распознают – вопреки правилам вероятности.
ПД: Да! В сказке ты приходишь на двор и сразу встречаешь короля. Тебе не нужно писать прошения, ждать высочайшего позволения. Структура сказки совершенно гениальна и, наверное, каждую драму можно сравнить со сказкой. В сказке все универсально. Когда? Давным-давно. Где? В тридевятом царстве, в тридесятом государстве. В месте, которого на самом деле нет. Или которое есть везде. Таково Эдерли – внутреннее пространство, мы не знаем, где оно, как далеко от города. Мы получаем таинственные указатели: «Ведь наша семья не отсюда, – говорит мать. – Отец всегда боялся об этом говорить». Может, они евреи, переселенцы. Мы не можем распознать ни эпохи, ни места. Это Польша, все три ее аннексированные части (имеются в виду три раздела Польши: 1772, 1793 и 1795 годов – примеч. перев.).
МФ: Мне сложно вообразить себе другую Польшу, такую «чисто польскую». Польша слеплена из всего этого разнообразия ее истории.
ПД: Влияние разделов мне интересны, потому что создали пространство, представляющее собой их равнодействующую. Их уже нельзя ни назвать, ни разделить. Все друг с другом перемешивается, взаимопроникает. Это вписано в глубины нашей личности. То, что в Польше живут лемки, курпы, поморяне, мазуры, гурали, силезцы и так далее. Здесь были самые крупные еврейские диаспоры, но были и немцы, русские, украинцы, белорусы. Ни один поляк не знает, сколько всего намешано в его крови. Меня это притягивает, мне интересен этот микс находящих друг на друга мировоззренческих пластов. Может, этот фильм – как раз набор таких пластов. Может, это мир беспородных собак – мы не знаем, сколько пород было среди их предков. Все по отдельности были породистыми, а он – дворняга. И поэтому самый что ни на есть породистый, потому что впитал в себя сто пород, хотя у него слишком короткие лапы и слишком большая морда.
МФ: Зато железное здоровье!
ПД: И он умный. Если посмотришь ему в глаза, то почувствуешь мудрость всех этих поколений.
Беседовала Магдалена Фелис