В начале июля 1918 июня в одном из литературных кафе в Москве произошло невероятное происшествие. Находящийся в сильном подпитии начальник отдела по борьбе с международным шпионажем ВЧК Яков Блюмкин стал демонстрировать собеседникам списки арестованных и ордера на расстрел, хвастаясь тем, что он может решать, кого «пустить в расход», а кого пощадить. При излияниях Блюмкина присутствовал поэт Осип Мандельштам, который в то время служил в Наркомпросе у Луначарского; он выхватил бумаги из рук Блюмкина и начал их рвать. Возможно, что это были не списки, а ордер на расстрел конкретного человека, так, во всяком случае, об этом вспоминала позже Надежда Яковлевна Мандельштам. Она писала, что Блюмкин говорил о каком-то искусствоведе, венгерском или польском графе, Осипу Мандельштаму незнакомом. После того, как Мандельштам бросился на Блюмкина и порвал бумаги, чекист стал угрожать, что пристрелит его.
А спустя всего несколько дней, 6 июня 1918 года, в центре Москвы произойдет всем известное убийство немецкого посла Мирбаха Яковом Блюмкиным и Николаем Андреевым, которые были членами партии левых эсеров. Вслед за убийством начнется эсеровский мятеж, после подавления которого будет допрошен сам Феликс Дзержинский, и в частности, его будут спрашивать о личности Блюмкина, которого он поставил на столь ответственную должность. В показаниях Дзержинского неожиданно прозвучало имя Осипа Мандельштама и того неведомого человека, за которого он заступился.
Осип Мандельштам, картина Лео Бруни.
Фото: Осип Мандельштам / East News
Из показаний Дзержинского: «За несколько дней, может быть за неделю до покушения я получил от Раскольникова и Мандельштама (в Петрограде работает у Луначарского) сведения, что этот тип (имеется в виду Яков Блюмкин – Н. Г.) в разговорах позволяет себе говорить такие вещи: «Жизнь людей в моих руках, подпишу бумажку – через два часа нет человеческой жизни. Вот у меня сидит гражданин Пусловский, поэт, большая культурная ценность, подпишу ему смертный приговор», но, если собеседнику нужна эта жизнь, он ее «оставит» и т. д. Когда Мандельштам, возмущенный, запротестовал, Блюмкин стал ему угрожать, что, если он кому-нибудь скажет о нем, он будет мстить всеми силами. Эти сведения я тотчас же передал Александровичу, чтобы он взял от ЦК объяснения и сведения о Блюмкине для того, чтобы предать его суду. В тот же день на собрании комиссии было решено по моему предложению нашу контрразведку распустить и Блюмкина пока оставить без должности. До получения объяснений от ЦК левых эсеров я решил о данных против Блюмкина комиссии не докладывать. Блюмкина я ближе не знал и редко с ним виделся».
Открытие выставки керамики в Национальном музее Кракова. По центру, начиная с левой стороны: Феликс Копера (1871-1952), историк искусств, директор Национального музея в Кракове, Альфред Холендер – секретарь Комитета по строительству Национального музея, Францисек Ксаверий Пусловский (1875-1968) – дипломат, переводчик, коллекционер, поэт; Адам Сапега (1867-1951) – архиепископ Кракова, кардинал; Йозеф Грегер – председатель Налоговой палаты в Кракове и Львове, Мечислав Каплицкий (1875-1959) – врач, солдат Польских легионов, мэр города Кракова; Юлиан Новак (1865-1946) – врач, профессор и ректор Ягеллонского университета, премьер-министр, сенатор. Фото сделано 2.02.1934, автор неизвестен / Архив Национального музея г. Кракова / FORUM
Еще из воспоминаний Надежды Яковлевны Мандельштам, будущей жены поэта, известно, что Осип Мандельштам не оставил своих усилий по спасению неизвестного «венгерского или польского графа» и пошел к своей давней близкой подруге Ларисе Рейснер, которая была замужем за высокопоставленным большевиком Федором Раскольниковым. Оттуда и пришли все эти сведения к Дзержинскому, которые легли в основу его показаний о «дурном поведении» Блюмкина. Но Надежда Яковлевна не помнила, о каком графе идет речь. И вот это имя – имя польского поэта – прозвучало из уст Дзержинского.
Надежда Яковлевна Мандельштам вспоминает об этой истории так: «При встрече с О. М. Лариса сразу вспомнила, как она изменила себе и поехала с ним к Дзержинскому: "Зачем вам понадобилось спасать этого графа? Все они шпионы…" Она не без кокетства пожаловалась мне на О. М.: он так на неё набросился, что она, не успев опомниться, «влипла в эту историю»… А в самом деле, почему она согласилась наперекор всей своей позиции ехать просить за неизвестного «интеллигентишку»? О. М. считал, что Ларисе захотелось продемонстрировать своё влияние и похвастаться близостью к власти. А по-моему, она просто выполнила то, что считала прихотью О. М., которого была готова как угодно баловать за стихи».1
Портрет Францишека Ксаверия Пусловского в польском костюме, фото из Архива Ягеллонского университета
Кто же такой был Пусловский? Воспользуемся исследованием замечательного мандельштамоведа Леонида Видгофа. «По сведениям из «Польского биографического словаря», Францишек Ксаверий Пусловский – польский аристократ, офицер, поэт, любитель искусства. Родился в 1875 году под Парижем. Был подданным России, но в восемнадцать лет сменил российское гражданство на австрийское. Служил в австрийской кавалерии, затем изучал право, штудировал в Берлине философию и историю искусств. Первая мировая война застала его в родном имении Чарковы над Нидой. Там у него базировались легионеры Юзефа Пилсудского, сторонники отделения Польши от России и образования независимого польского государства. Имение было занято российскими войсками, Пусловского арестовали и через некоторое время привезли в Москву, где он был определен на жительство до конца войны. Живя в Москве, был, в частности, секретарем консула США и главой художественной комиссии польского театра. Общался с польскими деятелями науки и культуры, был знаком с князем Феликсом Юсуповым, одним из убийц Распутина. В 1918-м был арестован2, приговорен к смертной казни. Освобожден Ф. Дзержинским по настоянию наркоминдела Г. Чичерина. (Дата освобождения в «Польском биографическом словаре» не указана, говорится только о 1918 годе)».
Судя по воспоминаниям Надежды Мандельштам, Чичерин был хорошо знаком с Мандельштамом, и предлагал ему работу переводчика в Наркоминделе. Мог ли Осип Эмильевич обратиться и к нему с заступничеством за польского поэта? Мог, конечно, и возможно, сделал это тогда же. Продолжим рассказ о Ксаверии Пусловском. «В этом же году вернулся в Польшу, служил, был видным общественным деятелем, прожил еще пятьдесят лет и умер девяностотрехлетним в Кракове в 1968 году. Первым опубликованным произведением Пусловского, согласно цитируемому словарю, была поэма о любви (1899); в 1909 году выходит его книга “Castrum Doloris”, в 1910-м – “Wigilia” и “Carmen Saeculare, Doźynki w Czarkowach” («дожинки» - праздник урожая). В Москве, в период высылки Пусловского, вышел “Spiewnik Bogorodzki” (1916) – сборник, составленный из стихотворений нескольких поэтов (“spiewnik” – песенник); в книгу были включены стихи Пусловского и он написал предисловие к ней. (Сборник был переиздан в Польше.) На протяжении своей долгой жизни Пусловский много переводил – с французского, английского, немецкого, русского и других языков. В 1961 году в Париже был опубликован сборник с его оригинальными стихами и переводами».
К этому стоит добавить, что семья Пусловских владела ценнейшим собранием живописи. Его отец был известным коллекционером, дружил с виднейшими представителями тогдашней художественной богемы. Во Франции семья близко дружила с семьей Прустов. В семейной коллекции находились портреты родителей, Зигмунта и Марии Пусловских, а также самого Францишека, кисти Яна Матейко, Ольги Бознаньской, Юзефа Мехоффера, Яцека Мальчевского. Кроме того, в краковском дворце Пусловских (витражи для окон проектировал Ян Матейко) находились картины Лукаса Кранаха, Питера Пауля Рубенса, Эжена Делакруа, Артура Гроттгера. В конце 30-х годов Ксаверий Пусловский немалые доходы от выставок своей коллекции передал в фонд строительства Национального музея в Кракове. В 1953 году Пусловский, отчасти под давлением новой власти, подарил свой краковский дворец, библиотеку и сто ценных картин из своего собрания Ягеллонскому университету. Часть картин и старинные гобелены из коллекции он передал в дар Королевскому замку Вавель.
Леонид Видгоф надеется, что в Польше заинтересуются этим историческим эпизодом, и исследователи смогут найти в архивах информацию о нем. Нет ли в польских архивах следов заступничества Осипа Мандельштама? Знал ли об этом польский поэт?
Удивительно еще и то, что пути Осипа Мандельштама и Якова Блюмкина пересекутся еще не раз. В 1919 году Блюмкин окажется в Киеве и придет с покаянием к главному чекисту Мартину Лацису, будет прощен и снова займет высокий пост. В 1920 году, после разгрома армии Врангеля в Крыму, он, вместе с Белой Куном и Розалией Землячкой руководит кровавой расправой над тысячами офицеров этой армии, членами их семей и всеми, кто походя был обвинен “в контрреволюции”3. Однажды, когда Мандельштам со своей еще не женой, а подругой Надеждой Хазиной шел по Киеву, навстречу им проскакали всадники в черных бурках, один из них остановился, вынул револьвер и наставил на поэта, тот в ответ помахал ему рукой. Испуганная Надежда Яковлевна спросила, что это значит. Мандельштам сказал ей, что это его знакомый, Яков Блюмкин; тот убрал руку с револьвером в бурку, и проскакал мимо. Через несколько лет они встретились в поезде, и снова Блюмкин, по своему обыкновению, наводил револьвер на поэта, а потом убирал и они “говорили о стихах”. В то время он был, как сам заявлял, “незаменимым специалистом в ОГПУ в области диверсий”. А потом газеты написали о расстреле Блюмкина за связи с Троцким. Мандельштам, узнавший об этом в Армении, был потрясен, потому что ненавидел, когда отнимают жизнь у кого бы то ни было.
Примечания:
1 - Н. Я.Мандельштам, “Воспоминания”. М., 1999
2 - В газете «Заря России» (бывшее «Утро России»), в номере от 29 июня 1918 года: «Арестованный в гостинице “Элит” австрийский подданный граф Ксаверий Пусловский, известный польский писатель, уже более двух недель находится в заключении в Бутырской тюрьме. Никакого обвинения ему не предъявлено». (По сведениям Леонида Видгофа)
3 - Из книги Савченко В. А. Авантюристы гражданской войны: Историческое расследование (Харьков: Фолио; М.: ACT, 2000) : «Для руководства «процессом» из Москвы приехали «специалисты»: Бела Кун, Землячка и Блюмкин. Об участии Блюмкина в уничтожении офицеров в Крыму имеются только отрывочные сведения. Очевидно, он выехал в Крым 25–28 ноября 1920 года как «контролер-проверяющий» исполнение указаний Троцкого полном уничтожении офицерства в Крыму. Пробыл он там всего несколько недель, участвуя в массовых расстрелах, о чем не раз рассказывал своим знакомым. «Кровопускание» в Крыму в конце ноября — декабре 1920-го — одна из самых страшных страниц в истории гражданской войны. По разным данным, от 50 до 100 тысяч человек было казнено в Крыму. Путем облав и «регистрации» офицеров и чиновников были арестованы десятки тысяч человек, обреченных на истребление. Уничтожались раненые и больные офицеры в лазаретах, врачи, священники, выявленные помещики, буржуа и их семьи, махновцы, что штурмовали Крым. Только в Севастополе и Балаклаве было казнено более 20 тыс. человек, в том числе и рабочие, что помогали эвакуации «белых». Уничтожались женщины, старики, подростки. В севастопольских садах на деревьях были повешены десятки обладателей «белой кости». Л. Троцкий говорил: «Крым это — бутылка, из которой ни один контрреволюционер не выскочит».