В течение трёх лет я снимал на Сахалине, во Владивостоке, в Хабаровске, Иркутске, Томске, Кемерово, Колпашево, Екатеринбурге, Тюмени, Челябинске, Ульяновске, Саранске, Воронеже, Москве, Петербурге, Петрозаводске, Медвежьегорске, Сыктывкаре и Воркуте. Cталинские поля смерти — места массовых захоронений и расстрельные полигоны — со временем меняли свой облик, заросли лесом, на могилах были построены жилые дома, предприятия, дороги, их покрыли свалки мусора, как в Томске, или затопили воды водохранилища, как в Ульяновске, в Колпашево река Обь, десятилетиями подмывая берег, затопила могилы расстрелянных.
Сегодня эти места ничего не говорят про трагедию, которая там произошла. Они немые, беззвучные. Банальные пейзажи. Страшное прошлое существует только в неопределённом пространстве между знанием исторических фактов и прозрачным равнодушием пейзажа. Это невидимое пространство заполняет тишина, другого, чем акустический, порядка. Ты остаёшься там один на один с фотоаппаратом и не понимаешь — а что здесь снимать? У меня были разные концепции, но в них было слишком много меня, слишком много, извини, квази-артистического выпендрежа. В итоге я их отбросил и решил показать эту «прозрачную банальность» пейзажей смерти и забвения. Мне хотелось снять эту тишину, избежать любых трюков, любых попыток выпячивания драматизма места. Поэтому я фотографировал студийной камерой на цветных негативах, что позволяет создать снимки наиболее близкие реальности и они совершенно банальные, как я и хотел.
В моем понимании они должны отражать ту беспомощность, какую ощущаешь, когда пытаешься вообразить невообразимое. Это попытка сфотографировать тишину, которая в этих местах стоит. Как невозможно сфотографировать тишину, так и невозможно вообразить минувшую трагедию, но мы обязаны предпринимать это усилие, если хотим понимать и помнить.
Фотографии мест массовых захоронений это и сопротивление забвению — в том смысле, что я поехал в те места, сфотографировал и распространяю их образ с помощью книги и выставки. Мы знаем фотографии и изображения мест нацистских преступлений, они присутствуют в коллективной памяти Европы, чего нельзя сказать о сталинизме.
Томаш Кизны о проекте «Большой террор» from Culture.pl on Vimeo.
Александр Сорин: А третья часть?
Томаш Кизны: Третья — это интервью с родственниками расстрелянных, сиротами Большого террора. Люди, к которым пришли ночью, забрали их близких, которых они больше никогда не видели и долгие годы не могли узнать, что с ними произошло. Узнавали только приговор: «десять лет без права переписки». Если через десять лет они пытались что-нибудь узнать о близких, получали ответ — умер в лагере. И только во второй половине 80-х могли узнать правду.
Сегодня этим людям с пожизненным стигматом «детей врагов народа» по восемьдесят-девяносто лет. Их лица с отраженным на них опытом сломанной жизни, обиды, беспомощности и скорби — тоже документ эпохи. И если эти свидетели и одновременно жертвы террора должны получить право голоса, то сейчас последний шанс их увидеть и услышать, потому что они уходят из жизни. Мы подошли к разделительной черте между «живой памятью» и «исторической памятью».
Как сказала Валентина Александровна Тиханова: «Неправда, что время лечит. Время ничего не лечит, если это настоящая рана, настоящая боль». Они были лишены основного человеческого права — права на похороны, на погребальный обряд, права оплакать своих близких.
В местах массовых захоронений, которые были обнаружены (далеко не все) в основном в 90-е годы, наблюдается спонтанный процесс — люди приходят и прибивают к деревьям таблички с фотографиями, ставят кресты. Например, в Левашово под Петербургом установлено более 700 знаков памяти. Я брал интервью у Юрия Дмитриева в Петрозаводске, когда мы ездили в Красный Бор и Сандармох — это одни из крупнейших мест захоронений Большого террора. Юра, бывший член «Мемориала», член комиссии по реабилитации жертв политических репрессий, посвятивший двадцать лет своей жизни поискам мест захоронений и увековечиванием таких мест, сказал так: «У человека должна быть могила. Этим люди отличаются от бабочек. У бабочек жизнь короткая и памяти нет. У людей жизнь длинная и память должна быть. Память — это то, что делает человека человеком, народом, а не населением». Место захоронения важно для коллективной памяти.
Расскажу тебе про Елизавету Шаталову из Воронежа. Ее отца Петра Пестракова расстреляли в 37-м в Дубовке на окраине Воронежа.Там произошло настоящее чудо. Во время эксгумации в 2007 году в одной из расстрельных ям был найден кошелек и в нем истлевший обрывок документа. Удалось определить имя: Иван Духовский. Мемориальцы нашли расстрельный список с этой фамилией, удалось установить фамилии остальных 47 жертв этого группового захоронения, в том числе Петра Пестракова. Нашли родственников, среди них была Елизавета Шаталова. Она посетила могилу отца и участвовала в перезахоронении. Ей был 81 год. В интервью она сказала: «Как можно не знать, где похоронены твои близкие? Сейчас я знаю, где моя бабушка, где моя сестра, где мой брат и, наконец, узнала, где отец. Душа у меня теперь спокойна. Они ждут меня».
Александр Сорин: Скажи, а когда ты снимал, о ком ты думал? Кто адресат этого послания?
Томаш Кизны: Во-первых, естественно, это было сделано в память погибших. Говорю это искренне — еще и потому, что я с этими лицами, с этими людьми сжился.
Вопрос, кто адресат, касается общей проблемы памяти в Европе, памяти об ужасном ХХ веке. Мне бы хотелось — я понимаю, что это идеализм — чтобы произошла (сейчас это модное слово) глобализация памяти, чтобы мы помнили жертв тоталитаризма ХХ века вне зависимости от того, где и когда это случилось. Если говорить о коллективной памяти Европы, как она помнит ХХ век, мы видим, что преступления, совершенные нацистами, увековечены в коллективном сознании; преступления и массовые убийства в России и Восточной Европе осознаются намного меньше. Но нужно, чтобы помнили всех.
Александр Сорин: Ты говорил, что это отчасти и Твоя личная история?
Томаш Кизны: В какой-то степени да. Меня назвали Томашем по настоянию бабушки Хелены, в память ее отца, который умер в ссылке в Казахстане в 1942 году. Во время войны почти вся моя семья, со стороны и матери и отца была выслана в Иркутскую область и Казахстан. В ссылке бабушка и мой дядя попали в лагерь, она — по статье за "антисоветскую агитацию". Все выжили и после войны вернулись в Польшу, кроме прадеда Томаша, который похоронен в степях Казахстана и его могилу сегодня не найти. Так что я вырос в коммунистической Польше, но в среде, свободной от коммунистических иллюзий.
Александр Сорин: Почему книга «Большой террор», адресованная не исследователю, а широкому читателю, появилась не в России, а в Польше?
Томаш Кизны: Память о прошлом в России — очень болезненная тема. В любом определении исторического сознания народа, исторической трагедии, массовых убийств, безусловно, нужно разделить добро и зло. Это основное в таких оценках. В России это сложнее сделать, чем в Германии. Нацисты убивали других: евреев, поляков, русских, а государственный террор при Сталине убивал своих. Во-вторых, палачи становились жертвами довольно часто. Граница между палачом и жертвой размывается и в плане фактическом, и в плане осознания.
Можно сказать, что коллективное покаяние совершилось только у немцев, и то благодаря помощи со стороны. Они проиграли войну, лагеря были сфотографированы, прошел Нюрнбергский процесс... Такой уровень осознания и покаяния, мне кажется, не имеет прецедента в истории. Эти процессы очень длительные, даже если идут в правильную сторону. А в России не идут. Историческая политика Кремля в этом не заинтересована. Пропагандируется идея сплочения общества вокруг великой России, которая из всех исторических испытаний выходит честным образом и победителем. Государство не подвергается ни моральным, ни юридическим оценкам, оно вне любого суда и интересы государства важнее, чем интересы человека. Государство всегда право. происходит борьба памяти в России. С одной стороны, есть желание сохранить память о победе, которая поддерживает идею всегда побеждающей страны, которая победила абсолютное зло. Правда, при этом забывают о цене Великой Отечественной, всей этой крупной ошибки знаменитого «эффективного менеджера», которая стоила миллионов жизней — расстрел перед войной всего командующего состава Красной армии, например. С другой стороны, эта память в конфликте с памятью жертв государственного террора. Не получается, чтобы эти две памяти существовали в одном обществе и одна вытесняет другую. Память про сталинизм существует, но она существует, как память жертв, она не существует, как память преступления. Если посмотреть курсы истории в учебниках, получается, что сталинизм — системное явление, которое исторически детерминировано, как что-то неизбежное. При таком подходе жертв помнить можно, а осуждать кого-то невозможно, потому что, якобы, террор был необходим для того, чтобы индустриализировать страну и победить Гитлера. Эти страшные 82%, которые поддерживают сегодня милитаристскую политику России в Украине, — это результат многолетней целенаправленной политики «государство всегда право».
Александр Сорин: Как ты думаешь, есть ли шанс увидеть книжку на русском – это первый вопрос, а второй — где бы ты хотел еще показать выставку?
Томаш Кизны: Книга вышла на французском и польском языках в 2013-м году. Я приложу все усилия, чтобы она вышла на русском, потому что для меня это особенно важно, пожалуй, важнее, чем на польском и французском. Это старомодно, но хотелось бы думать о своей работе, как о маленькой, но все же миссии. Эта книга нужна в России, и я надеюсь, что мы добьемся выхода ее на русском языке. А насчет показать… я хотел бы сделать передвижную выставку, которую можно показывать в разных городах России.