Culture.pl: Для поляков историческое значение крещения первого польского правителя Мешко I в 966 году заключается прежде всего в том, что с этого момента Польша стала частью западной латинской цивилизации. Кроме того, крещение Польши считается основополагающим событием польской истории, раз и навсегда связавшим польское государство (и нацию) с христианством. Как вы, социолог истории (и иностранка), расцениваете это событие?
Женевьев Зубжицки: Во-первых, существует много стран, где история «началась» с обращения правителя в христианство. Это удобная историческая отметка для начала национального исторического нарратива. Поэтому Польша в этом не уникальна. Однако мне самым интересным и значимым на сегодня представляется то, что формирование польской национальной идентичности во второй половине XIX века по многим причинам было связано с католицизмом. Именно поэтому обращение Мешко I в христианство становится ключевым элементом в современном национальном дискурсе.
Можно ли считать зарождение государства одновременно зарождением нации и национальной идентичности?
До XIX века мы не можем говорить о национальной идентичности как таковой. Это анахронический перенос современных терминов в прошлое.
Крещение Мешко незначительно повлияло на жителей страны и их образ жизни, но со временем оно действительно ввело Польшу в сферу влияния т. н. «западной цивилизации».
На мой взгляд, более существенно то, что произошло при формировании современной польской национальной идентичности в конце XIX века – когда между национальной идентичностью и христианством (а точнее католицизмом) установилась тесная связь.
Что происходило с польской национальной идентичностью до XIX века, на протяжении истории?
Это во многом зависит от того, что понимать под историей. Применительно к XVI веку нельзя говорить о польской национальной идентичности в современном понимании этого термина. Большинство специалистов по национальной идентичности и национализму утверждают, что национальная идентичность – сугубо современный феномен. До конца XIX – начала ХХ века даже в старых государствах (таких, как Франция) большинство населения не обладало национальной идентичностью. Людям скорее была свойственна идентичность региональная, локальная или же наднациональная, например, христианская.
Когда начала формироваться польская национальная идентичность?
В Польше зачатки национальной или протонациональной идентичности появляются в конце XVIII – начале XIX века в среде шляхты. Принадлежность к «народу шляхетскому» (naród szlachecki) определялась статусом, а не языком, религией или этничностью. И именно благодаря принадлежности к шляхте отдельные люди получали политические привилегии и обязанности. Это сильно отличается от того, что мы сегодня понимаем под «национальной идентичностью» или «нацией», «народом».
После разделов Польши подобное зачаточное понимание гражданской национальной идентичности оказалось невозможным. В условиях отсутствия государства новое понятие нации сформулировали поэты-романтики, которые считали ее не набором прав и обязанностей, связанных с политическими институтами, а способом «мыслить» и «чувствовать» народ. Нация становится абстрактной «душой», а государство лишь телом. Государство, безусловно, очень важно и за него необходимо бороться, но душа важнее всего.
По мнению историков, в частности моего коллеги Брайана Портера, именно в этот момент польскую национальную идентичность можно считать наиболее «всеобъемлющей»: понятие идентичности уже могло быть перенесено на другие социальные классы помимо шляхты, но оно (пока еще) не ограничивалось этнонациональностью и религией. Нация понималась как духовный принцип.
Что произошло дальше?
Понятие нации претерпевает «социологические» изменения. Оно начинает ассоциироваться с объективными отличительными чертами значительной части польского населения, а именно, с этничностью и религией, то есть с польским языком и католицизмом. Этому способствовала, в частности, политика Kulturkampf, направленная против католических институтов. Сопротивление этой политике помогло прочно связать польскую национальную идентичность с католицизмом.
В то же время метафоры из романтической поэзии, выражавшие абстрактное понятие нации как души (например, «Польша – Христос народов»), транслировались массам через образы и ритуалы. В XIX веке большая часть населения была неграмотной и не могла прочитать сложные тексты, зато могла слушать стихи или смотреть театрализованные сценки. Поэтические метафоры изображались на открытках, появлялись в виде иллюстраций в газетах и популярных изданиях. В итоге формировалась национальная культура, которая выглядела, звучала и воспринималась как католические атрибуты, гимны и практики. Можно вспомнить традицию на Пасху устанавливать в костелах изображение Христа в гробу (groby pańskie), когда люди молятся о воскрешении Иисуса/Польши. Поскольку своего государства у Польши не было достаточно долго, эта культура оказалась чрезвычайно развита. Она проявляется в ритуалах, песнях, театре, школьной программе, а также в памятниках, в традиции приносить цветы к памятным табличкам в честь национальных мучеников, которыми пестрит городской пейзаж Варшавы и других польских городов.
Популярная открытка ок. 1891 года: «Открытка увековечивает важнейшие события в жизни нации. На заднем плане виднеется Вавельский королевский замок в Кракове (встречаются открытки и с видом Варшавы). На ленте, обвивающей крест, написано: “Время Искупления еще не пришло”. Польшу изображают Иисус и Дева Мария. Даты на одеждах Иисуса – это даты разделов Польши (1772, 1793, 1795), а на кресте видна дата столетия Конституции 3 мая (1791–1891). Таким образом Иисус символизирует союз нации и государства: его распяли (как разделили Польшу), чтобы он снова воскрес. Страницы, вырванные из национальной Библии, слетевшие на одежды Марии, обозначают ключевые (неудавшиеся) национальные восстания. Дева Мария – это нация, оплакивающая утрату государственности. На ней цепи, но когда-нибудь она будет “свободна”, то есть вернет себе независимость». Источник: Geneviève Zubrzycki, History and the National Sensorium: Making Sense of Polish Mythology. Репродукция: Kłoczowski (1991) с позволения издательства Editions Spotkania.
Метафоры романтических поэтов, прежде всего, Мицкевича и Словацкого, воплотились в материальных практиках и символах. Важно отметить, что Римско-католическая церковь не принимала эти метафоры, даже считала их еретическими, и тем не менее они вошли в «канон» национальной культуры. Национальная культура всегда была связана с христианской иконографией, что позволило католической церкви утверждать, будто она всегда была на стороне народа (несмотря на то, что церковные иерархи не поддерживали национальные восстания, следуя линии Рима).
Важно подчеркнуть, что эти романтические мессианские метафоры материализовывались в фольклоре, религиозных и политических практиках, создавая в процессе то, что я называю национальным сенсориумом (national sensorium).
Что такое национальный сенсориум?
Национальный сенсориум – это визуальное воплощение исторических нарративов и национальных мифов, с которыми человек сталкивается в различных ситуациях. В своих предыдущих работах я показала, как в условиях отсутствия государства в Польше религиозные метафоры, практики и ритуалы отражали абстрактную идею нации.
По мере того как человек эмоционально переживает национальные нарративы и мифы, например, надевая религиозно-патриотические украшения, неся крест на политической демонстрации, падая на колени перед иконой Божией Матери Ченстоховской и держа в руках ее профанную репродукцию, абстрактные и смутные политические идеи становятся более ясными и близкими, обретая политическую силу.
Витраж с Божией Матерью Армии Крайовой в часовне Памяти народа в Ясногорском монастыре. Вариация на тему традиционной «Черной Мадонны» Ченстоховской времен Второй мировой войны. Дева Мария склонила голову от горя и измождения, вокруг нее руины Варшавы после восстания. Слева три больших креста – это памятник, воздвигнутый в 1980 году в память о рабочих, убитых милицией во время протестов в Гданьске десятью годами ранее. На витраже мы находим множество символов польского сопротивления («PW» – Polska Walcząca, польск. «сражающаяся Польша»). Источники: цифровая фотография предоставлена Ясногорским монастырем, Ченстохова.
В своих работах я утверждаю, что национальный сенсориум, пронизывающий повседневную жизнь в Польше, препятствует каким-либо изменениям польской национальной идентичности и нарратива поляка-католика. Публичная сфера изобилует этими образами до такой степени, что поляки перестают это замечать. А ведь эти образы по-прежнему формируют их сознание.
Обретение независимости изменило что-нибудь в этом процессе?
В межвоенный период велись споры о том, каким должно быть польское государство. Мультикультурным государством в представлении Пилудского или же этно-католическим национальным государством, каким его видел Дмовский?
Нужно отметить, что Пилсудский представлял себе не столько идеализированное мультикультурное общество, сколько общество, ядро которого составляют поляки и в котором провозглашается терпимое отношение к национальным меньшинствам. Это была иерархичная мультикультурная Польша во главе с этническими поляками.
Можно ли считать «ягеллонскую идею» и «пястовскую идею» Польши правильной аналогией к представлениям о Польше Пилсудского и Дмовского?
«Ягеллонскую» и «пястовскую» идеи Польши можно считать «моделями» этих двух представлений о нации или points de repère. По сути, не так уж важно, верны ли они исторически или нет. Они стали символами. Так, коммунистическая Польша, стремясь укрепить свою легитимность, утверждала, будто после присоединения т. н. Возвращенных земель она восстановила изначальную «пястовскую» Польшу.
В Польше национальная идентичность формировалась позже, чем в других европейских странах?
Нет. В своей книге «Из крестьян во французы» («Peasants into Frenchmen») Юджин Вебер доказывает, что процесс становления французской нации относится к 1870–1914 годам. Мы часто считаем национальную идентичность чем-то древним или даже врожденным, хотя вообще-то это довольно позднее приобретение, даже в таких странах, как Франция, с давней историей централизованного государства. Всеобщей «французскости» удалось достичь путем введения обязательного начального образования, в рамках которого дети изучали французский литературный язык (вытеснивший местные диалекты), историю страны и ее географию; создания сети железных дорог, облегчившей сообщение между различными регионами Франции, а также службы в армии, где общим языком был французский и где большое внимание уделялось esprit de corps и чувству национальной принадлежности. Франция в этом не уникальна: похожим образом дело обстояло в большинстве европейских стран. Нам может казаться, что в XVII веке было нечто похожее на «польскость», но исторически это некорректно. По крайней мере, тогда понимание польскости и принадлежности к польской нации сильно отличалось от современного.
Польская национальная идентичность, заданная этничностью и религией, в целом типична для региона?
Большая часть Восточной Европы, включая Германию, придерживается модели нации, согласно которой национальная идентичность понимается в терминах этничности. Считается, что национальную идентичность определяет наследственность и культура. В Польше этнонациональность и религия тесно связаны, но и другие нации приравнивают этнонациональность и религию. Здесь можно вспомнить Россию и Ирландию. А вот, например, Венгрия ассоциируется с христианством в более широком смысле, поскольку среди ее жителей преобладают протестанты и католики.
Во Франции, США или Канаде национальная идентичность понимается политически. То есть вы француз, потому что вы подписываетесь под набором политическим принципов, независимо от цвета кожи, религиозных воззрений и т. д. По крайней мере так обстоит дело в теории. Конечно, мы знаем, что в этих странах этничность и раса также играют важную роль в определении национальной идентичности, однако на первом месте скорее политический принцип, нежели этнический.
Ваша последняя книга посвящена национальной идентичности в Квебеке, население которого исторически было католическим. Случай Квебека в чем-то похож на польский?
Квебек с Польшей роднят очень важные черты. Канаду первыми «открыли» и колонизировали французы, однако в 1763 году колония по условиям Парижского мирного договора отошла Великобритании. По мере утверждения новой колониальной власти нарастало сопротивление (прежде всего в языке и религии). Французское население Канады – католики, и Церковь стала своего рода криптогосударством. В Квебеке вплоть до Тихой революции 1960-х быть французским канадцем означало быть католиком.
Примечательно, что франкоканадцы в 1830-е и 1860-е годы внимательно следили за тем, что происходит в Польше. Положение поляков и ирландцев, испытывающих колониальный гнет, казалось им похожим на их собственное. Как и в Польше, многих жителей Квебека казнили или сослали. Не осталось элиты, которая могла бы нести дальше либеральный республиканский факел, и именно в этот момент на сцену выходит Католическая церковь. Она становится могущественным институтом, который начинает управлять всеми сферами общественной жизни. Период ультрамонтанства начался примерно в 1840-е и длился более ста лет – вплоть до 1960-х.
В предисловии к своей книге «Кресты Освенцима» («The Crosses of Auschwitz») Вы вспоминаете, как Вы впервые приехали в Польшу и были потрясены этим неразделимым хитросплетением патриотических и религиозных чувств.
Когда я впервые приехала в Польшу в 1989 году, меня потрясла увиденная здесь смесь национальной и религиозной иконографии. Это было, как если бы я совершила путешествие в прошлое, в Квебек из фотографий, фильмов и историй, рассказанных моими родителями и бабушками и дедушками. «Давным-давно мы были религиозными». Мне было интересно, что произойдет в Польше дальше: наступит ли в Польше секуляризация после получения независимости. Моя дипломная работа, а затем и диссертация были посвящены этому вопросу. Но в Польше не произошло Тихой революции. С 1989 года наблюдается резкое падение авторитета Церкви и рост антиклерикализма, слышится серьезная критика участия Церкви в политике, но тем не менее люди по-прежнему очень религиозны и активно участвуют в религиозных обрядах. Поляки по-прежнему венчаются в церкви и крестят детей. Поэтому один из вопросов, над которыми я работаю, звучит так: «Почему влияние Церкви не уменьшается, как раньше?». А с другой стороны: «Почему Церковь в Квебеке умерла за 10 лет?»
И какова Ваша гипотеза?
Одна из причин могла быть в том, что Церковь в Квебеке в итоге воспринимали пособником англичан, и она слишком много контролировала в общественной сфере. Вплоть до 1960-х Церковь контролировала образование, здравоохранение и социальное обеспечение. Она старалась выставить любой бизнес делом грязным и достойным лишь протестантов и евреев. Католикам же больше пристало заниматься чем-то духовным или возделывать землю. В результате франкоязычные жители Канады были хуже образованы и значительно беднее англоязычных. Тихая революция стала восстанием против института, который контролировал все. Это было движение эмансипации от Церкви и англичан. Кроме того, Тихая революция совпала по времени с сексуальной и феминистской революцией, с антиколониальным движением во всем мире. Благодаря этому секуляризация национальной идентичности и общества стала возможной.
В Польше Церковь контролировала не все, и ее не считали пособником колониальных властей. Другая причина того, почему польский этнокатолический национальный нарратив не теряет силы, заключается в том, что у него очень сильный сенсориум. Вдумайтесь: «Солидарность» была прогрессивным гражданским движением, и тем не менее вся иконография и ритуалы заимствованы из романтического периода: католические мессы, протесты в костелах, пение гимнов, крестные ходы. Так что спустя 25 лет после падения коммунизма польскость по-прежнему в значительной степени ассоциируется с католицизмом.
Люди приобщаются к национальной культуре не только интеллектуально, но и сенсорно, через чувства: это запах ладана, который вы слышали в церкви с раннего детства, истории, которые рассказывали у вас дома, памятники, мимо которых вы ходите в школу или на работу.
Это означает, что польский национализм в каком-то смысле в нас записан, закодирован в наших телах. Это и есть идея сенсориума?
Да. Это то, что вы ходите по улицам и видите остатки руин или памятные таблички с надписью «Здесь Х поляков погибло от рук фашистов Х числа ХХ года». Это то, что чувственно воспринимается отдельными людьми, и это часть их существования. Так что национализм – дело не только интеллектуальное. Это феноменологический процесс. И если нет альтернативного способа представления нации, то трудно определить альтернативную национальную идентичность. Однако из этого не следует, что критика подобного видения национальной идентичности и попытки дать иное определение польскости полностью отсутствуют. Они есть, и я немало писала об этом.
Как бы вы определили свою национальную идентичность?
Я – квебекец (Quebecoise). В основе моей идентичности лежит язык. Хотя после эмиграции в США 20 лет назад я в большей степени чувствую себя канадкой. Штаты более консервативны, чем Канада, и закон здесь очень силен, поэтому порой я больше чем когда-либо начинаю ценить либеральную общественную политику Канады и государство всеобщего благоденствия.
Женевьев Зубжицки – канадский ученый, профессор социологии в Мичиганском университете. Занимается проблемами национальной идентичности, религии, коллективной памяти и политической трансформации. Автор книги «Кресты Освенцима: национализм и религия в пост-коммунистической Польше» («The Crosses of Auschwitz: Nationalism and Religion in Post-Communist Poland»). Ее последняя книга «Обезглавить святого: национальная идентичность, религия и секуляризм в Квебеке» («Beheading the Saint: National Identity, Religion and Secularism in Quebec») посвящена генезису и трансформации национальной идентичности франкоканадцев/квебекцев с середины XIX века до наших дней. Последний проект Зубжицки исследует символическое выстраивание границ в Польше на примере еврейского возрождения в Польше и интереса поляков не-евреев ко всему еврейскому.
Автор: Миколай Глиньский, 21 марта, 2016