Иоанна Порос: Действие «Сына Шауля» происходит во время Второй мировой войны в Аушвице. Герои картины — члены зондеркоманды, специальной группы узников-евреев, которых немцы заставляли, в частности, уничтожать трупы убитых в газовых камерах заключенных. Как получилось, что вы оказались на съемочной площадке этого фильма? Правда ли, что его создатели связались с Еврейским театром в Варшаве, где вы играете уже более 30 лет?
Ежи Вальчак: Да, с нами действительно связались продюсеры фильма и сообщили, что ищут актеров, которые говорят на идише. Я был одним из кандидатов. Все началось с общения по телефону, дальше была переписка, потом, наконец, встреча в Варшаве.
На том этапе подробности были мне еще не известны: то, что фильм будет о людях из зондеркоманды, я узнал лишь на кастинге, когда режиссер приехал в Варшаву, чтобы пообщаться с каждым кандидатом лично. Как только мне это сказали, я отказался участвовать в съемках.
Из-за темы фильма?
В моем родительском доме царил культ Ханны Ардент, считавшей, что на людях из зондеркоманд лежала часть ответственности за происходившее в Освенциме. Я умышленно не хотел читать литературу на эту тему. Например, до начала работы над фильмом я не слышал о книге Гидеона Грифа «Мы плакали без слез», где содержатся воспоминания людей из зондеркоманд: только режиссер «Сына Шауля» убедил меня, что ее стоит прочитать. После разговора с Ласло Немешем я понял, что этот человек, возможно, хочет в своем фильме показать нечто, о чем не говорили ранее.
Я начал изучать материал, общаться по переписке с режиссером и одним из соавторов сценария, Кларой Ройер. Сценарий меня заинтересовал. В конце концов, где-то через месяц мне предложили сыграть раввина Франкла.
Ежи Вальчак, фото: Францишек Мазур / Agencja Gazeta
Вы упомянули родительский дом. Ведь ваша бабушка во время войны была узницей Аушвица?
Бабушка попала в лодзинское гетто, откуда в августе 1944 года ее отправили в Аушвиц. Там она находилась до 17 января 1945 года. Она покинула его с «маршем смерти».
Как ваша бабушка после стольких лет реагировала на вопросы о концлагере?
Когда я был подростком, бабушка раз в году брала меня с собой в музей Аушвиц-Биркенау, так что это место мне было хорошо известно. А вот на вопросы о прошлом она отвечать не хотела.
Наш дом был странный: задавать вопросы там было нельзя, и я научился этому очень рано, еще в детстве. Я перестал спрашивать про Аушвиц, потому что бабушка не отвечала ни на один вопрос. Она говорила: «Зачем тебе это знать? Это не твое дело!» Мама повторяла то же самое.
Вас это не удивляло?
Нет, я верил маме и бабушке. Я был уверен: раз они говорят, что мне этого знать не надо, значит, так оно и есть. Конечно, сейчас мне уже больше известно о моей семье.
Думали ли вы о своей бабушке на съемочной площадке?
Уже в самом начале съемок я решил, что не буду смешивать историю своей семьи с художественным вымыслом. Не вышло. Разумеется, о бабушке я думал, — но не меньше, чем о других людях, которым пришлось пережить концлагерь или умереть там. Эти мысли возвращаются ко мне и сейчас.
«Сына Шауля» снимали под Будапештом. Сценографы один к одному воссоздали газовую камеру, раздевалки и печи крематориев.
До начала съемок я был уверен, что интерьеры, подготовленные специально для фильма, будут нейтральными. Однако, когда я приехал, оказалось, что обстановка концлагеря воссоздана с ужасающей точностью.
Можете ли вы описать, что вы испытали, когда увидели точные копии печей крематория?
Сначала хотелось убежать. Потом — я сейчас скажу ужасную вещь — появилось любопытство: я стал присматриваться, даже начал читать инструкцию по использованию печей, ведь такие инструкции, очень подробные, действительно существовали. Это произвело на меня устрашающее впечатление.
И все же я помнил, что я — актер, который играет роль в фильме, поэтому мне удалось быстро вернуться к реальности. Я пришел в себя и утвердился в мысли, что хочу здесь сниматься. Кроме того, я подумал, что участие в этом фильме может что-то изменить в моей собственной жизни. После этого фильма я стал с большим пониманием относиться к людям из зондеркоманд, которых раньше считал абсолютным злом.
Считаете ли вы, что мы имеем право осуждать тех, кто состоял в зондеркомандах?
Раньше я осуждал этих людей, но после съемок мое мнение изменилось. Я решил, что не имею право их оценивать: ведь они оказались в ситуации, которую мне даже сложно себе представить. Я действительно не в состоянии вообразить, что происходило в Аушвице, что чувствовали люди, которые все это видели и которым приходилось обманывать узников, входивших в газовые камеры.
Иногда они просто хотели выжить — выжить, чтобы «передать дальше», рассказать остальным о том, что происходило на самом деле. В воспоминаниях членов зондеркомманд часто появляется подобный мотив: «Я должен выжить, чтобы стать свидетелем».
Мне удалось прочитать заметки людей из зондеркоманд. Они написаны на идише, каллиграфическим почерком, красивым языком. Их писали образованные люди. Это поражает меня еще больше.
Возможно, у них была надежда: они хотели обо всем рассказать, чтобы нечто подобное никогда не повторилось. Конечно, надежда эта была иллюзорна: мир не справился и до сих пор не справляется со злом. Никто не изобрел механизмы, которые могли бы предотвратить геноцид в Руанде или резню в Сребренице — а ведь это произошло уже после Холокоста, после самой страшной трагедии, которая, как казалось, преподала человечеству урок.
У меня такое впечатление, что мы, люди, часто теряем бдительность. Мы должны быть внимательны к словам, которые произносим, и к формулам, которые используем — ибо некоторые из них могут однажды привести к трагедии.
Видите ли вы в истории, которая рассказывается в фильме, какие-то светлые стороны?
Да. В картине показано, как человек старается сохранить достоинство и уважение к другим людям даже в самых экстремальных условиях. Это мрачная история, но сквозь эту тьму пробивается огонек человечности и гуманности.
Разговаривала Иоанна Порос
Источник: PAP, обработка: ПВ, 5 февраля 2016 года.