Хронология и топография
Памятник «Четверым спящим», «Троим воюющим», иногда «Четверым скорбным» – так называли его жители Варшавы. В 40-е и 50-е годы в прессе он упоминался еще как «памятник благодарности», «памятник освобождения», «памятник героям». Его официальное название звучало как «памятник Братства по оружию» (не было необходимости добавлять, что это советско-польское братство). На вершине монумента – трое в боевой стойке, советские солдаты. Ниже, у ног этих троих – четверо солдат Армии Берлинга (1-я Армия Войска Польского) в «караульных» позах, опустив головы, взирают на прохожих. Это был первый памятник, который воздвигли в послевоенной Варшаве – городе руин и могил, оправившемся после военной разрухи только через несколько лет.
Монумент был открыт Болеславом Берутом 18 ноября 1945 года в варшавском районе Прага на правом берегу города. А именно – на Виленской площади (название с 2001 года), на пересечении аллеи Сверчевского (ныне Солидарности) с улицей Тарговой, прямо около здания по адресу Таргова, 74, где располагалось Временное правительство Польской Республики и Государственного национального совета (это было также первое здание Комитета госбезопасности), рядом с пражской православной церковью – собором Святой равноапостольной Марии Магдалины и недалеко от Виленского вокзала (сегодня говорят: от торгового центра «Варшава Виленская»). При царе это был Петербургский вокзал, поскольку отсюда отправлялись поезда до Петербурга через Вильно. Церковь возведена в конце 60-х годов XIX века, чтобы приезжающие в Варшаву жители империи могли чувствововать себя сразу по приезде как дома. Русские взорвали вокзал, отступая из Варшавы в 1915 году; после обретения независимости был построен новый, который переименовали в Виленский. После II Мировой войны значение станции «Варшава Таргова» в общепольском железнодорожном сообщении уменьшилось, вокзал в течение последующих десятилетий постепенно обрастал временными складскими постройками. В начале XXI века Виленский вокзал «поглотил» торговый центр, овальная форма и стеклянные стены которого совершенно не сочетаются с пражской застройкой.
Варшавская Прага меньше других пострадала во время войны: разрушения домов были незначительны, особенно по сравнению с гекатомбой левобережной части города.
«Стены действительно устояли. Однако это были лишь контуры того, что существовало раньше, – вспоминал в 1967 году Ян Шелонг (Збигнев Митцнер), журналист и летописец варшавской истории, – Пустые глазницы окон не отражали солнечного блеска. Стекол не было. За контурами не было ничего (…) Реальные дома сменились абстракцией. Мы увидели сюрреалистические картины высоко торчащих печей, ванн, каким-то чудом сохранившихся шкафов, кусков строительных материалов и предметов ежедневного употребления, раскиданных в полном беспорядке. И клубок труб, расплавленных в этом гигантском горниле уничтожения. Это была другая Варшава, Варшава, которой не было».
После войны в Варшаве проживало 162 тысячи человек, 80 процентов из них – в Праге. Многим удалось сохранить свои дома, хоть и без воды и отопления. Однако новый правящий класс должен был где-то жить, поэтому жители лучших варшавских зданий были вынуждены переселяться и освобождать место для новоявленной власти.
«Галина Баранская рассказывала о своей тетке, которой было приказано покинуть жилище на Тарговой в течение десяти минут, – отмечает Рафал Яблонский в своих варшавских рассказах, – Когда она возразила, что даже немцы давали два часа, ей позволили собрать вещи в течение часа. Она забрала семейные фотографии, немного одежды и постельное белье». В первые месяцы послевоенной Польши центр столицы находился в районе Прага.
С видом на руины
Снимок из архива документации для Бюро восстановления столицы. Варшава. 13.05.1949. Фото: Кароль Пехерский / APW / Forum
Аллея Солидарности (бывшая Сверчевского), вблизи которой был поставлен памятник Братству по оружию, ведет через Силезско-Домбровский мост прямо в Старый город, а в ноябре 1945 года – к его руинам. Когда польско-советская власть создавала фундамент своей символической вселенной, население Варшавы думало о том, как увековечить память погибших в Варшаве, и прежде всего тех, кто погиб во время Варшавского восстания.
В июне 1945 года газета «Жизнь Варшавы» сообщала, что на Повислье, у подножия университета будет выделена территория площадью 100 на 125 метров, на которой между сгоревшими домами и руинами баррикад будут собраны «все трофеи этой битвы в виде захваченных танков, бронированных машин, оружия и т. п.». Мрачные останки, мертвое пространство без комментария, правдивая история, не тронутая реконструкцией – это казалось тогда лучшим увековечением памяти военного времени. Среди других идей упоминалось: сооружение курганов из обломков в каждом районе Варшавы (самый крупный предполагалось воздвигнуть на Краковском предместье); отказ от восстановления Старого города, создание на его территории музея под открытым небом из руин и обломков с проложенными дорожками для пешеходов; консервация руин костела св. Александра на площади Трех крестов. Образцом послужил разбомбленный союзниками Дрезден, где память о военных разрушениях воплощал барочный костел Девы Марии, Frauenkirche, реставрация которого закончилась лишь в двухтысячные годы (эта идея не была реализована в Польше, в т. ч. по религиозным причинам). Ни один из этих проектов не был осуществлен.
Проект памятника Братства по оружию создал инженер, майор Красной армии Коралов, позже его спешно дорабатывали польские скульпторы и архитекторы. Пьедестал был обложен черными плитами из мрамора, фигуры солдат выполнены из гипса плохого качества, покрытого патиной. Сначала пресса сообщала, что памятник должен увековечить память советской артиллерии, которая сыграла решающую роль в победе над немцами. Если учесть общеизвестный факт, что Красная армия неподвижно стояла на правом берегу Вислы, в районе Прага, наблюдая за Варшавским восстанием и не пришла на помощь истекающим кровью повстанцам – это звучало особенно цинично. На четырех сторонах пьедестала находились надписи на польском и русском языках: «Слава героям Красной армии, павшим в борьбе за освобождение Польши», позднее надписи исправили на «Слава Советской армии. Братьям по оружию, отдавшим свои жизни за свободу и независимость польского народа, жители Варшавы воздвигли этот памятник. 1945».
Официальное открытие памятника состоялось в присутствии тогдашнего правителя Болеслава Берута, при трех артиллерийских залпах и войсковом оркестре, который играл траурный марш «В могиле темной спи навеки».
Плиты пьедестала оказались непрактичными, их очень легко было поцарапать, чем охотно пользовалась пражская молодежь, а через два года часть из них отвалилась. Городская легенда гласит, что драгоценный мрамор был добыт на еврейском кладбище, а за отколовшимися плитами виднелись древнееврейские письмена. Подозрительный мрамор заменили на красный известняк из келецкого региона. Заменили также фигуры солдат – их отлили из латуни, которая была переплавлена из немецких снарядов.
Под памятником устраивались торжественные концерты в годовщину Великой октябрьской социалистической революции. Во время 35-й годовщины Варшавская филармония под управлением Витольда Ровицкого исполнила концерт, в программе которого значились, помимо прочих, «Русская увертюра» Прокофьева и увертюра из оперы «Галька» Монюшко; артисты декламировали поэму о Ленине Маяковского и стихи Пастернака. Во время торжеств делегация Центрального Комитета, возглавляемая заместителем министра Станиславом Лопотом, одним из членов фракции «натолинцев»1, возложила цветы к первому послевоенному памятнику Варшавы.
На что смотрели «Четверо спящих»?
Трое воюющих. Фото: Артур Хойны / Forum
Памятник Братству по оружию не был разрушен или разобран после падения коммунизма. Это собирались сделать в 1992 году, но в его защиту выступил Стефан Момот, уважаемый в Варшаве скульптор, который тогда заявил о себе как о соавторе памятника (остальные скульпторы, работавшие над памятником: Станислав Сикора, Юзеф Тренаровский, Юзеф Газы и Богдан Лахерт).
«Стефан Момот объяснил, что его проект не предусматривал пятиконечных звезд, – сообщает портал «Твоя Прага», – У солдат должны были быть только орлы с короной. Стефан Момот спроектировал и оставил памятник в таком виде, поскольку так распорядились тогдашние власти. Автором пьедестала был архитектор Богдан Лахерт, который также проектировал близлежащее здание почты, район Муранув и кладбище советских воинов».
«Четверо скорбных» исчезли с Виленской площади в 2011 году, в связи со стройкой второй линии метро. В 2013 году городская администрация провела опрос, в котором жители Варшавы должны были ответить на вопрос: «Должен ли, по Вашему мнению, памятник «Четверым спящим» остаться на своем обычном месте или поблизости от него, или его нужно перенести в другое место?». В опросе участвовало не очень репрезентативное количество людей – всего 800. 72 процента анкетированных высказались за возвращение «Спящих» на место поблизости от прежнего (возврат на то же самое место стал невозможен из-за перестройки площади, всвязи с сооружением метро). 12 процентов хотели бы перенести его в другое место, 8 процентов хотели ликвидации, 7 процентов затруднились с ответом, 1 процент предложил другое решение. На результаты социологического опроса отреагировал Институт национальной памяти (IPN), Анджей Завистовский из Бюро общественного образования опубликовал брошюру «На что смотрели Четверо спящих?»
«Здесь, неподалеку от памятника, до середины 1945 года находились здания назначенных Сталиным властей новой Польши: квази-парламент – Государственный национальный совет, а также Временное правительство и впоследствии Временное правительство национального единства. В двухстах метрах размещалось надзирающее за польскими властями посольство СССР. В радиусе нескольких сот метров функционировало множество институтов репрессивного аппарата тоталитарного государства: варшавское Управление общественной безопасности, следственный изолятор областного отдела общественной безопасности, варшавская уголовно-следственная тюрьма Министерства общественной безопасности №3, главная штаб-квартира НКВД в Польше, здания нескольких подразделений НКВД и Красной Армии (в том числе Военный трибунал Красной Армии, прокуратура и варшавская городская комендатура). Во всех вышеупомянутых местах допрашивали и пытали тех, кого коммунистическая власть считала своими врагами – в том числе солдат Армии Крайовой, членов организации «Свобода и независимость», а также «Народных вооруженных сил». Поныне напоминают об этом не только памятные доски на стенах, но и нацарапанные узниками надписи в подвалах».
Где уснут «Спящие»?
Демонтаж памятника. Фото: Роберт Ковалевский / Agencja Gazeta
Будут ли «Спящие» снова взирать на людей, выходящих из метро, пересаживающихся на пригородные поезда и на жителей Праги? Все говорит о том, что нет.
«Никто в нашей партии не хочет ставить этого памятника, против него также и мэр. Фигуры солдат отреставрированы, лежат на складе, и будут лежать, пока Ханна Гронкевич-Вальц остается на посту мэра города», – сказал в разговоре с «Газетой выборчей» анонимный член партии «Гражданская платформа».
«Прошлое живет в нас незаметно, против нашей воли […] Но моя память формирует меня одновременно с нынешним днем. Ведь я не человек с «выстиранным» мозгом, искусственно выбеленной памятью», – писал в опубликованном в 1961 году фельетоне «Право на воспоминания» уже упомянутый Ян Шелонг. Он писал это по поводу альбома «Варшава на старой фотографии», который демонстрировал лишь один облик города – открыточный, представляющий жизнь счастливую и однородную. Там находилась и фотография престижной аллеи Уяздовской, но не такой, какой запомнил ее автор, когда в 1930 году конная полиция атаковала рабочую демонстрацию, и некоторые из протестующих были ранены, а другие убиты. Нет тут ни нищего Повислья, ни еврейской Праги (перед войной эта часть города оживленно пульсировала еврейской жизнью, порой сложно помнить об этом, поскольку, по большей части, ни этой жизни ни ее следов уже не существует). Теперь из пространства Варшавы исчезло очередное место, которое разрывает историческую преемственность города.
«Здания и города – это инструменты и музеи времени, – писал в своем чувственном архитектурном манифесте «Глаза кожи» финский архитектор Юхани Палласмаа, – Они позволяют нам увидеть и понять ход истории и участвовать в циклах времени, более долгих, чем жизнь индивидуума».
В 1945 году «Четверо спящих» воплощали жестокий и унизительный символ порабощения, представляли собой место квазирелигиозного почитания (Кароль Модзелевский писал в своей биографии о "религиозных" ритуалах с аплодисментами и скандированием). В 2015 году СССР уже не существует, а его памятники и мифы утратили свою силу: теперь это лишь пугала, места, которые могут быть связаны как с трагической историей, быть свидетелями минувших времен, так и с воспоминанием о первом свидании и выкуренных в тайне от родителей первых сигаретах. Возможно, в контексте безмерных страданий, которые испытывали люди вокруг этого места, это звучит наивно, но пространство характеризуется не только великой историей и бедствиями.
«Сталинизм унифицировал человеческие мысли, чувства и воображение. Принуждал к этой унификации мощный государственный аппарат при помощи богатого арсенала средств. Удалось ли ему унифицировать память?», – этим вопросом задается диссидент ПНРовских времен Кароль Модзелевский в своей автобиографии.
Решение о переносе или ликвидации «Четырех скорбных» – это решение пренебречь тем, что один исторический дискурс накладывается на другой, создавая архитектурный и культурный палимпсест и дорисовывая связи между не связанными между собой (для непосвященного взора) местами. «Смыслы активно «живут» до тех пор, пока активно «живет» идеологический контекст, их породивший, – пишет Ролан Барт в «Основах семиологии», – и пока мы сами свободно ориентируемся в этом контексте».
Представляется, что создание нового исторического нарратива было бы более успешным, если бы такие места были подробно описаны, а их символика объяснена. Пространство Виленской площади без памятника «Братству» по оружию ущербно – все равно церковь никак не сочетается с футуристическими, крикливыми синими входами в метро, понурым и подавляющим зданием бывшего Министерства безопасности и близлежащим торговым центром.
Памятник Красной Армии в Софии, Болгария. Фото: Вассиа Атанасова / CC / Wikimedia)
«Четверо спящих» были бы, по моему, не только символом истории, но прежде всего уроком политики, нарративной войны. А также могли бы стать местом выражения собственного мнения, например, в контексте российского вторжения на Украине (во время «оранжевой революции» на стволах у солдат висели оранжевые ленточки). Можно найти подобные примеры в истории других стран по эту сторону железного занавеса. Например, памятник Красной Армии в Софии, который регулярно перекрашивают: в 2011 году солдаты превратились в персонажей американской поп-культуры, в том числе в Капитана Америку и Супермена: в 2013-м, в 45-ю годовщину нападения войск Варшавского договора на Чехословакию, они стали розовыми и сопровождались надписями: «Прага-68» и «Болгария просит прощения»; в прошлом году они приобрели цвета украинского флага. Возвращаясь к Софии – в 1999 году там был уничтожен мавзолей Георгия Димитрова, первого диктатора Болгарии (его тело перенесено на кладбище девятью годами ранее). К несчастью, мавзолей потребовалось взрывать четыре раза, что для многих стало доказательством некомпетентности тогдашней правящей команды и бессмысленности сноса подобных памятников. Ясно одно: место монументальной постройки так и не было освоено, на главной площади Софии до сих пор зияет пустырь.
Что дальше?
Станция метро «Виленский вокзал», день открытия 9.11.2014. Фото: Богдан Сарвиньский / East News
Некоторые отказываются смириться с вестью о переносе памятника. В декабре 2014 года Северин Блюмштайн, активист Комитета обороны рабочих (KOR), и редактор столичного приложения к «Газете выборчей» опубликовал статью «Вернемся к вопросу о «Четверых спящих». Шанс на исторический компромисс».
«Давайте прикрепим на пьедестал памятную доску, напишем на ней, что творили коммунисты в 1946 году. Только не забудем о благодарности погибшим солдатам – ибо они не виноваты. Пусть Институт национальной памяти предложит текст для этой доски, а Городской совет Варшавы утвердит его (…) Это стало бы образцом для всей Польши. Определенно удалось бы таким образом защитить еще несколько «неудобных» памятников от тех, кто до сих пор борется с коммунизмом».
Другие предлагают новые памятники. Члены партии «Право и справедливость» (PiS) предлагают увековечить на Виленской площади память ротмистра Пилецкого, который добровольно пошел в концентрационный лагерь Аушвиц-Биркенау, чтобы своими глазами увидеть, что происходит в концлагере и организовать там движение сопротивления.
«Мы хотим, чтобы этот памятник находился на Виленской площади в Варшаве, и именно там, где стоит пьедестал памятника так называемого Братства по оружию. Мы считаем, что это место идеально подходит для памятника ротмистру Пилецкому, который стал бы символом победы подпольщиков, «проклятых солдат», польских патриотов над советской заразой и большевизмом», – рассказал на пресс-конференции, предваряющей сессию Городского совета Варшавы, Мачей Вонсик.
С таким решением не согласна семья Витольда Пилецкого. Его дочь, София Пилецкая-Обтулович, заявила в интервью для журнала «Воскресный гость»: «Я никогда не позволю, чтобы мой отец стал разменной монетой в каких-либо спорах или стал «палкой, разворошившей муравейник». Я не позволю, чтобы памятник отцу стоял на месте «Четверых спящих». Об этом вообще не может быть и речи. К тому же, Прага не является для нашей семьи каким-то особенным местом».
Еще более абсурдную идею выдвинул Иренеуш Тондера из Союза демократических левых сил (SLD), который предложил поставить на этом месте памятник королю Владиславу IV Вазе, который дал Праге права города и был великим меценатом польской культуры (именно при дворе династии Ваза творили крупнейшие композиторы барокко, среди них – Бартоломей Пенкель, по заказу молодого королевича Владислава была также поставлена первая опера на польских землях). «У папы (Сигизмунда III Ваза) есть своя колонна на другой стороне Вислы, а Прага может иметь свою, с сыном». Тондера мечтает о конной статуе короля из династии Ваза, «потому что таких в Варшаве мало».
Миф «отменяет сложность человеческих поступков, дарует им эссенциальную простоту, упраздняет всякую диалектику, всякие попытки пойти дальше непосредственной видимости, в организуемом им мире нет противоречий, потому что нет глубины», – писал Ролан Барт.
Хотелось бы добавить, что простое упразднение обветшавших мифов, без попытки их осмысления и рефлексии над ними, также исключает какую-либо глубину.