А как "принимают" Мову?
Читают. Фрагменты должны быть написаны от руки - печатный текст легче обнаружить сканерами. Именно поэтому китайские триады вручную переписывают эти отрывки на небольших свертках бумаги. Ведь дело в том, что улетают только после прочтения какого-то нового фрагмента текста. Предыдущий надо уничтожить – носить его в кармане может быть опасным. Уничтожаете один и ищете следующий.
Ключевой момент в том, что приём фрагментов нового языка меняет структуру твоего русского: ты начинаешь делать ошибки, плохо говорить по-русски и это становится опасным, так как тебя могут узнать и поймать. В какой-то момент появляются члены белорусского вооруженного сопротивления. Но они сражаются не с торговлей наркотиками, ведь им самим нужны эти фрагменты, чтобы собрать их в библиотеку. Они хотят восстановить утраченный язык. Поэтому ищут слова, которые, как это кажется, утеряны навсегда.
Виктор Мартинович, "Moва" (обложка)
Они ищут какие-то конкретные слова?
В центре фабулы – поиск белорусского слова, которое Владимир Дубовка использовал в своем переводе сонета Шекспира. Дубовка был одним из крупнейших белорусских поэтов ХХ века, прошел через ГУЛАГ. Его белорусский был очень изощренным. В книге идет речь о поиске третьего белорусского слова на обозначение «любви», в дополнение к любви и каханню (последнее означает эротическую любовь). Это третье слово, которое я нашел у Дубовки и которое сегодня не находится в общем пользовании, обозначает любовь духовную, эмоциональную связь.
Это слово никак особенно не обозначено в книге, но точно в ней появляется. После публикации много людей спрашивало меня, о каком слове идет речь, некоторые покупали Дубовку, искали его там. Но я обещал не выдавать секрет. Ответ в книге – он спрятан в одном из фрагментов Мовы.
Как "Мову" встретили в Беларуси?
Oчень громко. Я был удивлен, когда, вскоре после публикации [в 2014 году], я увидел в интернете фотографии молодых людей, которые сделали себе татуировки китайских иероглифов Мовы на теле. На улицах Минска они появились в виде граффити. Эти символы стали чем-то вроде тайного знака – модно было знать, что эта "Мова" обозначает.
Насколько реальна такая ситуация, которую вы описали в книге, когда на белорусском языке вообще перестают разговаривать – и он перестает существовать?
Я написал эту книгу, в том числе для того, чтобы предостеречь против такого исхода. Это очень вероятно, что через 50 лет белорусский язык перестанет существовать. В конце концов, может исчезнуть целая страна. Многие белорусы симпатизируют Путину. Идея «русского мира» довольно привлекательна для них – они слушают русское радио, смотрят русское телевидение и чувствуют себя частью этого мира.
Это глубокая проблема. В некотором смысле, все наше историческое существование – это своего рода ошибка. В 1991 году независимость мы получили в некоторой степени в подарок. А все, за что не надо платить, очень легко потерять. Если бы Путин был более заинтересован в Беларуси, а есть доказательства того, что будет, Беларусь может легко исчезнуть. Ему достаточно просто сказать: "Я дам вам пенсии, как в России" ... И люди будут ему аплодировать, только потому, что Россия богаче.
Во время встречи в Варшаве, ты говорил, что в этой политической ситуации писатели, вроде тебя, могут быть полезны для режима. В каком смысле?
Да, проблема власти заключается в том, что она редко мыслит стратегически. Она реагирует, когда на горизонте уже появилась угроза. Сейчас, перед выборами [мы разговаривали за неделю до президентских выборов, которые состоялись 11 октября 2015 года], я тоже являюсь угрозой, потому что я интеллектуал и не скрываю своих взглядов – причем ясно даю понять, что никого не поддерживаю.
В каком-то смысле, каждый писатель, который создает тексты на белорусском языке, помогает Лукашенко остаться в стороне от Путина, и, таким образом, удержать власть. Лукашенко отдает себе отчет в том, что сейчас Путин является его самой большой угрозой – значительно опасней, чем какой-либо национальный активист или белорусский интеллектуал. Если бы Лукашенко думал более стратегически, он бы нас использовал и поддерживал – возможно, даже сделал национальными героями. Так как в некотором смысле мы все сейчас находимся в одной лодке.
Ирония судьбы...
Да, учитывая очень разные цели, которые мы преследуем: моя цель – писать книги, а он хочет остаться у власти. Он пытается удержать Беларусь как можно дальше от России, а я – оттянуть читателей от русской литературы и сделать так, чтобы они читали по-белорусски.
У меня сложилось впечатление, что 20 лет назад, чтобы понять Беларусь, можно было читать русскую литературу – так похожи друг на друга были эти две страны. Сегодня это не так. Это два разных общества. Мы в Минске – скорее восточные европейцы. И сам город очень отличается от Москвы, даже если там разговаривают на том же русском языке. Это похоже на ситуацию в Южной Америке, где большинство стран говорят на одном языке, но они все очень разные. Я имею в виду то, что язык не является единственным отличием. Иными словами, мы сможем остаться белорусами даже без языка. Хотя язык, конечно, очень важен…
Каким был твой путь к белорусскому языку? Ведь твой первый язык – русский ...
Да, русский – это язык, в котором меня воспитали и на котором я учился – и я никогда не думал, что буду говорить или писать по-белорусски. Все началось с моего второго романа "Сцюдзёны вырай" – что можно перевести как холодный рай или холодный вырай.
Виктор Мартинович "Сцюдзёны вырай"
Вырай – это что?
Это очень интересная религиозная и этическая концепция. В народных верованиях – вырай – это место, в которое птицы улетают на зиму, а с другой стороны место, куда души отходят после смерти тела. То есть это и рай, и теплая страна.
Роман "Сцюдзёны вырай" начинается с рассказа американца, который пытается писать по-белорусски. Конечно, он при этом делает много ошибок. Он арт-дилер и много путешествует. В Стамбуле он знакомится с девушкой из Беларуси и, благодаря ей, начинает интересоваться её страной. Оказывается, что эта девушка –диссидент и скрывается от КГБ. Чтобы произвести на неё впечатление, парень начинает учить белорусский язык. Его сочинения печатает литературный журнал и через них "американец" общается с девушкой. Он пытается договориться о встрече, но она прячется. Он предлагает встретиться в кафе в Вильнюсе – каждую неделю, в одно и то же время, он будет ждать её там. В это же время другой рассказчик, девушка нашей девушки (из чего становится ясно, что наша девушка – лесбиянка) предполагает, что парень – агент КГБ и он просто придумал, что он американец, чтобы поймать её в ловушку. Девушка все-таки ёдет в Вильнюс, но там след её теряется, а затем находится в психбольнице в Минске. Ещё один рассказчик считает, что девушка нашей девушки сама является агентом КГБ. Мы имеем дело с тремя рассказчиками, которые подрывают достоверность версий друг друга.
Ну хорошо, а как этот параноидальный политический триллер повлиял на твой языковой выбор?
В книге речь идет о языке, а точнее об ошибках, которые рассказчик делает и которые доказывают, что он не тот, за кого себя выдает. Американец делал бы другие ошибки, чем русский. Во время работы над этим романом я сам начал писать на белорусском языке и, конечно, вначале я делал множество ошибок. Написание романа заняло много времени, но под конец у меня появилось чувство, что мой белорусский начинает становиться ровным и гладким. Во время этого процесса я обнаружил в себе того, кто говорит и думает по-белорусски. За эту книгу я получил награду имени Максима Богдановича и много хороших рецензий. Тогда я понял, что могу писать по-белорусски. "Сцюдзёны вырай" никогда не был переведен на другой язык, даже на русский – это было бы слишком сложно. Потому что это книга о белорусском языке с ошибками, таким был первоначально и мой собственный белорусский.
"Мова", которая так же написана на белорусском языке, была переведена на русский. Изменилось от этого её восприятие?
Переводчица Лидия Михеева решила сохранить все фрагменты текстов Мовы в оригинале, то есть по-белорусски, ссылаясь, каждый раз на их русский перевод. Я слышал, что некоторые специально покупали книгу на русском и говорили, что так даже лучше, потому что русская версия подчеркивает разницу между этими двумя языками. Когда впервые видишь фрагменты Мовы среди русского текста, то можно пережить шок... Смотришь и говоришь сам себе: "А ведь это действительно Мова". И, возможно, чувствуешь даже легкое алкогольное опьянение.
Интересно, что ко мне обращалось много белорусских организаций и предприятий с просьбой подписать книгу для директора (они, как правило, не знают белорусского). Таким образом, русская версия имела большой успех. Я сказал переводчице: "Вау, твоя книга популярнее, чем моя!". А теперь "Мова" будет переведена ещё и на немецкий язык и мне интересно как Томас Вейлер с этим справится – вероятно, будет придерживаться одного языка, и попытается передать фрагменты Мовы одним из диалектов немецкого.
Может ли Мова – я имею в виду белорусский язык – стать сегодня опасной для режима?
Сегодня уже нет. Я могу без проблем представить себе Лукашенко, который разговаривает по-белорусски все время ... Так или иначе, но он может это сделать. Белорусский язык мог быть опасным в 90-е годы, когда у нас был сильный национальный фронт. Сегодня Лукашенко остался на сцене один, хотя до сих пор не преодолел свой страх перед призраком широко используемого белорусского, который его преследовал в 90-е годы.
На встрече в Варшаве, ты говорил, что возрождение белорусского языка в настоящее время вступило в стадию разложения. Что можно сделать, чтобы сохранить язык живым?
Пять лет назад, "Я говорю по-белорусски" – означало, что я вовлечен в политику... Но такое инструментальное использование языка напоказ – плохая мотивация. Сегодня, разговаривать по-белорусски – это скорее дань моде. Молодые люди в творческой индустрии, пиарщики, копирайтеры, режиссеры и музыканты говорят по-белорусски, потому что это есть (или было) модно. Но мода – это тоже слабая мотивация. Она приходит и уходит. То, что мы сейчас переживаем, это и есть изменение этой моды. Поэтому я думаю, что для нас, интеллектуалов, первостепенной задачей является создание как можно большего количества белорусскоязычных продуктов, которые привлекут людей к белорусскому языку. Как можно больше белорусских книг, текстов, фильмов.
Говоря о продуктах, ты имеешь в виду приличную поп-культуру?
Я хотел бы иметь возможность ответить: "Давайте делать поп-культуру на белорусском языке", но даже с самой концепцией поп-культуры мне не очень по пути. Мы живем в мире, в котором Квентин Тарантино, председатель жюри Венецианского кинофестиваля, а следовательно самая большая элита фестиваля, считается наиболее поп-культурным режиссером. Разве это не признак того, что время высокомерного правления концепции поп-культуры подходит к концу? Я думаю, что "Мову" можно трактовать как экстремальный случай поп-культуры. Потому что там есть китайская мафия и крестовый поход в поисках слов утраченного языка и в то же время заложено что-то глубоко интеллектуальное.
Начало "Мови", где Польша представлена как место, откуда фрагменты произведений белорусской литературы передаются в Беларусь, напоминает историческое прошлое двух наших стран. Во второй половине XIX века, в связи с цензурными соображениями, белорусскую литературу часто печатали в Польше и отсюда перемещали в Беларусь. Ты задумывался об этом во время написания книги?
Для меня, как автора, эта параллель очевидна. Но рассказчик повести критически настроен против Польши – он воспитан в культуре Российско-Китайской империи и прежде всего, ценит порядок, Европа представляется ему как хаос. Та фантастическая Польша (и Европа) будущего показана через призму своей уникальной религии, которая представляет собой смесь шопинга и нарциссизма. Когда люди в Варшаве имеют экзистенциальные проблемы, они идут в "бутики молитвы". Главный герой идентифицирует людей через бренды их одежды, он говорит: "Этот парень – это Zara Basics, a тот – это Mexx, вон тот – Pal Zileri" ...
Читая о минских наркоманах, зависимых от фрагментов Мови, написанных на далеком незнакомом языке, я не мог освободиться от ассоциации с польской историей. В девятнадцатом веке поляки – тоже были таким странным племенем, зависимым от своего языка и галлюцинировавшим под влиянием романтической поэзии. Однако в целом, не исключено, что благодаря этому, то племя мечтателей выжило как общество и нация. Думаешь ли ты, что поэзия и литература может ещё по-прежнему сыграть такую роль в Беларуси?
Ну что же, в некотором смысле, мы до сих пор пребываем в том романтическом времени, в котором поляки находились с конца XVIII до середины XIX века. Поскольку наша нация сформировалась с опозданием (в момент "вылупления" народов – Беларусь была под царским гнетом), мы должны пройти наш путь через романтизм и модернизм в эпоху постмодерна. Вот почему наши Мицкевичи все еще живы и полны сил, ходят вместе с нами улицами наших городов, больше напоминая Элвисов или Леннонов, чем поэтов в традиционном смысле. Я думаю, это связано с тем фактом, что нам романтизм был привит на 150 лет позже, чем следовало бы.
Полякам, хотя они в течение длительного времени были угнетенными теми же царями, повезло больше. Они уже имели хорошо сформированный собственный язык, который позволил определить себя как поляков. Но я чувствую, что начинаю пересказывать "Реконструкцию наций" Тимоти Снайдера.
Есть ли какие-то польские авторы, которые тебе особенно близки?
О да! Мои любимые – это Войцех Смажовский и Павел Павликовский. Как можно заметить, это не классические поэты, а режиссеры. Но я думаю, что в нашем пост-постмодерне они равны поэтам.
Над чем работаешь сейчас?
Я заканчиваю свой пятый роман, который с точки зрения фабулы будет очень простым – можно сказать, таким простым как "Простая история" Дэвида Линча. Расскажу о девушке, которая повзрослела в современном пост-советском пространстве, действие происходит в Минске, Москве и Вильнюсе. Я хотел бы создать большое панорамное зеркало, в котором каждый белорус или белоруска смогли бы рассмотреть и распознать свою собственную жизнь. В то же время, чтобы это зеркало было настолько прозрачным, чтобы каждый человек вне Беларуси смог понять драму героини и посмеяться над превратностями ее судьбы. Я думаю, что эта книга объясняет Беларусь так, как Габриэль Гарсиа Маркес объяснял Колумбию.
Разговор состоялся 2 октября в Варшаве, где писатель принимал участие в фестивале "Солидарные с Беларусью".
Виктор Мартинович (Віктар Марціновіч) – род. 1977, белорусский писатель и журналист, автор четырех романов: Паранойя (2009, на русском языке), Сцюдзёны вырай (2011), Сфагнум (2013), Мова (2014). Литературный дебют писателя "Паранойя" вышел в США с передним словом Тимоти Снайдера. Работает преподавателем в Европейском гуманитарном университете в Вильнюсе. Осенью этого года в издательстве ЕГУ выйдет его книга, посвященная витебскому периоду в творчестве Марка Шагала (1914-1920).
Автор: Миколай Глинский, 15 октября 2015 года