Сначала была только земля, небо и… оленята. И их родители — гибкие олени — и мягкий Бог, белый, как лен. А потом тело стало словом. Когда-то скрипели, хрустели папоротники и хвощи, огромные, как Нью-Йорк. А теперь в Конине, Бресте и Ровно на газонах вянут маргаритки, а полицейские по ночам любят своих законных супруг.
Это очень вольный и очень сокращенный пересказ стихотворения «Процесс», дающего хронику мира от его создания до наших дней и наших мест — то есть, до времени и места Зузанны Гинчанки, урожденной Сары Полины Гинцбург. Именно с Ровно, польским городом между Первой и Второй мировыми войнами, было связано ее детство: туда из Киева от революции 1917 года (года ее рождения) бежали ее родители, там она жила с бабушкой, там пошла в школу. И тут начинается самое интересное, потому что Сара Полина, в семье которой говорили по-русски, выбирает польскую гимназию и начинает учить польский. Пишет стихи она тоже по-польски — на не родном для нее языке. Так что можно смело сказать, что ее поэзия рождается еще и из восторга перед языком и его созвучиями.
Конечно, каждый поэт смотрит на язык иначе, чем простые его носители — хотя бы потому, что это его «инструмент». Но ситуация, когда человек начинает писать стихи на сознательно выученном языке — это ситуация уникальная, не позволяющая языку «стереться», «стушеваться». Мысль о словах, о том, как они выглядят, как звучат и строятся, аналитический процесс создания, сотворения текста (и мира) из ничего постоянно присутствуют в стихах Гинчанки. Не случайно ее стихотворение, в 1934 году отмеченное жюри конкурса еженедельника «Wiadomości literackie», в состав которого входил и Юлиан Тувим, называлось «Грамматика».
В том же году она пишет стихотворение «Спряжение» («Koniugacja»), манифестируя: «мой язык — это мой край, урожайный […], неужели мне обязательно кроить его по квадратной — как флаг — программе?». Ее родина и ее владения: поэтический язык, который всегда остается объектом эксперимента, осмысления. Она ощущает его на всех уровнях звука и смысла, манипулирует и наслаждается им, мастерски выстраивая свои тексты:
Известия от неизвестных
В коммерческих письмах подписей круги и линии,
а в телефонных книгах нечитанные фамилии —
в библиотечных залах полки пестрят именами,
журналы полны объявлений, данных туда не нами
Взгляд в театре скользит по лицам незнакомцев,
и ни один пассажир в трамвае меня не запомнит
(в коммерческих письмах подписей круги и линии,
а в телефонных книгах нечитабельные фамилии)
тно дназначе ька
е с е н л е
щ т р и е т
т ь п й м в окне вагона
и я все сильнее мечтаю о городах заоконных —
о заоконных людях — людях с безвестных улиц,
с которыми наши пути неперекрестно схлестнулись —
тормоз рвани — и изменишь судьбы течение,
предназначение некоторых — побег от предназначения.
тно дназначе ька
е с е н л е
щ т р и е т
т ь п й м в окне вагона
и я все сильнее мечтаю о городах заоконных —
о
д
и
н
о
к
о
й
а
н
т
е
н
н
о
быть – й – на плоской крыше вселенной
за мной неизвестные люди мечтают о сокровенном – –
на спицы мыслей ловлю далекие сообщения
я все их люблю, как мир, ко всем мое сердце щедро
а мысли хотят уловить новости из глубины,
новости из глубины, что будут легко слышны
(за мной неизвестные люди мечтают о сокровенном – –
о
д
и
н
о
к
о
й
а
н
т
е
н
н
о
быть – й – на плоской крыше вселенной – – )
(22 мая 1933 г.)
Зузанна Гинчанка в своем родном городе Ровно (теперешняя западная Украина), 1934, фото: Музей литературы / East News
Здесь графика дублирует образный слой стихотворения, отображая визуально и антенну, которой хочет быть поэтесса, чтобы уловить неведомые звуки и новости со всего мира, и звуковые волны — как на экране осциллографа. Тоскуя о далеком, новом, еще не открытом, экспериментируя со словом, Гинчанка следует за традицией калиграмм — фигурных стихотворений, которыми увлекались авангардисты.
Но это стихотворение — текст о текстах не только потому, что оно изображает само себя. Оно описывает другие, уже существующие где-то тексты судеб: «круги и линии» подписей, списки телефонных справочников, фамилии на корешках книг библиотеки. Все они принадлежат каким-то людям, за каждой из фамилий стоит чья-то судьба, мир полон людей, которых Гинчанка готова встретить на своем пути и заключить в объятия, описать; полон улиц, городов, книг, дорог, слов, которые она готова открыть. Ужас этого тревожного, но радостного и щедрого стихотворения, предвкушающего что-то великое, какую-то будущую судьбу и встречи — в том, что новости из мира реального окажутся плохими, а списки фамилий превратятся в списки заключенных, погибших, расстрелянных и пропавших без вести. Автору стихотворения тоже суждено оказаться в этих списках: немцы расстреляют Зузанну в Кракове в 1944 году, незадолго до освобождения города.
Но пока еще этого нет, и Зузанна вращается в центре подвижной, меняющейся вселенной, улавливая ее ритмы. «В плотном смолистом ковчеге своих горячечных дней / я хлещущий нахлест потопа / и мир свистящий миную», — пишет она в стихотворении «Регата», укрываясь в ноевом ковчеге своей поэзии и бурной светской жизни от грозного гула грядущих событий. Она ощущает себя хозяйкой своих предназначений, тем более, что перед ней распахиваются двери главных варшавских «салонов». Приехав в Варшаву, Гинчанка оказывается в центре польской литературной жизни, в среде варшавской богемы, проводит ночи в «Малой Земянской», за столиком Тувима и скамандритов, и в «Зодиаке» — за столиком молодого Гомбровича и его круга. Зузанну называют Суламифью, все восхищаются ее поразительной красотой, остроумием и талантом.
В 1936 году выходит ее первый и единственный прижизненный сборник стихов «О кентаврах». Этот кентавр — соединение ума и чувственного начала. Тело, сексуальность, чувственность, даже физиология становятся неотъемлемой частью ее поэтической картины мира. Гинчанка не признает разделения на высокое и низкое — духовное и физическое. С одной стороны, она заявляет о себе как о серьезном поэте. С другой — не перестает быть женщиной и требует права не скрывать своей телесности, сделать ее частью общественной нормы:
Мы требуем конституции, требуем права священного
перед миром открыто признавать без смущения,
что в нас бушует лимфа,
в слова облечь желания, идущие из сердца,
сказать, что есть и грудь у нас, а не только перси,
что женщина — не нимфа,
мы требуем конституции и прав ежедневных,
пора уже понять, что и мужчина — не евнух,
и мышц воспеть напор,
пора уже сознаться, что любовь людей кружит,
и выйти из-под кучи розовых кружев
в мир натуральных — норм!
(«Бунт пятнадцатилетних»)
Физические и телесные процессы — часть универсума, на них основана вселенная, ее гармония:
Смысл
Густой беременный океан рычит под стеклянной коркой
розовомышцая пантера взрывает шелковый мех —
божий библейский кит пылающим жиром наполнен,
как божий библейский архангел на звездах струит свой блеск.
Видишь —
все потому.
Чернозем разрывает улицу.
Под каждой немой оболочкой скрыта петарда смысла.
Небо прожжется от звезд
как от горящих факелов —
Прилив и отлив влечений набухание времени вызовет.
[…]
Зузанна Гинчанка, 1933, Новы-Став, фото: Музей литературы / East News
Поэзия Зузанны Гинчанки лишена ложной сентиментальности. Ее литературное мастерство и точно настроенная оптика не допускают штампов и общих мест, но каждое явление обретает у нее свою звуковую и образную оболочку, наглядную, ощутимую, зрелищную, под которой скрыта «петарда смысла». Поэзия «польской Суламифи» часто несет в себе заряд живительной иронии — лучшей прививки от высокопарной литературности и какого бы то ни было морализаторства.
Даже ее стихотворение «Non omnis moriar…», написанное в 1942 году и опубликованное уже после ее смерти, — стихотворение про предательство, боль, смерть, в котором мы видим ее мнимых «друзей» на ее «похоронах» — на самом деле, мародеров, ищущих спрятанные драгоценности в подушках и матрасах богатого еврейского дома — даже в нем ей удается подняться на какой-то невероятный уровень остраненного поэтического видения. Облепленные пухом и конским волосом, склеенным ее кровью, мародеры превращаются вдруг… в крылатых ангелов.
Говоря о Зузанне Гинчанке, часто в первую очередь вспоминают ее трагическую судьбу. Но если читать ее довоенные стихи — радостные, полнокровные, отчаянные и смелые — то становится понятно, что она прожила короткую, но невероятно насыщенную и счастливую жизнь:
Мифология радости
Как Атлант на плечах держу свое небо гордо —
ввысь себя продолжаю:
азотом —
паром —
кислородом —
барометр сердца кровь плавит серебром ртути,
меряет тяжесть счастьев
ударами слов пульса;
но мне не ведомы цифры, начерченные в таблице,
и не знакомы числа барометра давлений,
когда небесная тяжесть
в объятья мои
ложится,
и расцветают звезды соцветиями
сирени —
это совсем не просто —
нести собственное счастье,
радостно,
богохульно
не сломаться под небом,
— как Атлант на плечах дерзко держу пространство,
на синеве его солнце
чертит
дорогу
медью. —
(1 января 1934)
Поэзия Зузанны Гинчанки родилась из восторга и любви к миру и его удивительному разнообразию и переросла в свободное творческое владение им. Она овладела миром так же, как овладела польским языком, сумела создать свой поэтический универсум. Зузанна Гинчанка, хозяйка вселенной, собрала мир в себе и снова рассеялась в нем.
Пояснение на полях
Я не пришла
из праха
и не собираюсь
в прах.
Я не спустилась
с неба
и не пойду обратно.
Я сама себе небо
на стеклянных столбах.
Я сама как земля
что урожаем богата.
Я не бегу
ниоткуда
и не вернусь
туда.
Кроме себя самой другого пути не знаю.
Во вздутом легком ветра
и в сталактитах скал
я здесь
сама себя
развеянную
собираю.
Автор текста и переводов: Анастасия Векшина — поэт, перевочик, филолог, доктор гуманитарных наук (PhD).
Цитируемые стихотворения Зузанны Гинчанки в переводах Анастасии Векшиной напечатаны в журнале «Новая Польша» (№ 4/2016).